Дорогой дневник, вот не дура ли я последняя? Сегодняшнюю ночь я провела, переживая за Павлика. Человек, который предал меня, благодаря которому я всерьез размышляла над тем, не сигануть ли мне с обрыва вниз головой, в итоге так завладел моими мыслями этой ночью, что я чуть с ума не сошла. Я все думала и думала, что с ним, где он, могу ли я как-то помочь ему сейчас. Даже на несколько минут позволила мозгу поразмышлять над тем, не стоит ли мне как-то вмешаться, но потом вспомнила все и решила, что – нет, я по-прежнему желаю ему всего самого наихудшего.

Я чувствовала, что должна как-то выплеснуть эмоции. Мне хотелось закричать, но не от боли, а от злости. Наверное, для этого прекрасно подходил ночной пляж, но одеваться и идти куда-то ночью мне было лень. Я сильно-сильно вжала лицо в подушку и заорала. Орала я слово «сука», и знаешь что, дневник? Мне помогло. После этого я крепко заснула и проспала почти пять часов. Утром я решила, что у этой истории должен быть какой-то финал. Я собралась с мыслями и позвонила Антонине, матери Павлика. Эта женщина плохо дружит с гаджетами и не сразу поняла, что творится с ее телефоном, но с третьего раза разговор все же получился.

– Варечка, какое счастье, что позвонила. – По голосу я поняла, что она действительно мне рада.

– Так что с Павликом? – спросила я.

– Варя, ты знаешь, он сказал, что меня прослушивают, что я должна молчать. Полиция приходила ко мне и к вам в квартиру, делали обыски. – Она заплакала.

– А что они искали? Я не поняла, в чем он виноват? – Я хотела ее успокоить и выбрала тональность, по которой было понятно, что я якобы тоже его жалею.

– Ну… наверное, для начала я должна попросить у тебя прощения. Я знала, что он с этой заразой, но он велел мне молчать и не влезать в его жизнь.

– Хорошо, просите…

– Варечка, я прошу прощения, я должна была по-женски поддержать тебя, рассказать все, а не молчать. Но ты понимаешь, Павлик так мучился. Он же до самого дня свадьбы разрывался. Он уже ехал в загс, я это знала. Но потом ему позвонила эта зараза, и вот случилось то, что случилось. – Она умолкла.

– Что значит «он разрывался»? – не поняла я.

– Все эти полгода он был не уверен, что правильно поступил, вновь сойдясь с Алиной, ты понимаешь? Он мучился, приходил ко мне и не знал, что ему делать. – Она включила кран и, судя по звукам, набирала воду.

– Так вот почему он не ушел сразу… – В этот момент я начала говорить с ее интонациями.

– Да, я просила его прекратить эту беготню между девушками, просила выбрать тебя, просила эту Алину отстать от него, но все бесполезно, их как будто связывала какая-то магия.

«Еще какая», – хотела сказать я, но не стала.

– А почему он с мной не поговорил? – Хотя ответ я и так знала. Несмотря на внушительный брутальный вид, Павлик был мямлей.

– Он пробовал, он несколько раз хотел во всем признаться, и я его об этом просила.

И тут я вспомнила, что Павел и вправду дважды пытался поговорить со мной серьезно. Первый раз разговор закончился тем, что он сказал, что пока не хочет детей, хотя я и не просила, а во второй – свел все к какой-то дебильной шутке. Смелости признаться у него не хватило.

– Но почему же он тогда не приехал в загс? – Я решила добить себя.

– За неделю до свадьбы он с ней порвал, это я знаю от нее самой. Он сказал ей, что выбирает тебя. Но потом она выслала ему какую-то фотографию, я не поняла какую. – Женщина отвлеклась на чайник, который засвистел на плите.

– Я знаю, это их свадебная фотография с посланием на обороте. – Снимок все еще лежал у меня в тумбочке, и надо бы от него избавиться.

– Да? Я не знала. В общем, она опять посеяла сомнения в его душе. – Антонина начала громко размешивать в стакане чай.

– И он в итоге не приехал, – вздохнула я. Мне становилось все легче и легче.

– Да, Павлик ехал к тебе, но она позвонила или написала, я точно не знаю. В общем, Павел не приехал на свадьбу, никого не предупредив. Я, когда поняла, что его нет, сразу догадалась, в чем дело. – Она наконец-то размешала сахар и стала громко пить чай.

– Я не поняла, а почему его разыскивает полиция, в чем он виноват? Не он же облил эту картину? – Я вспомнила, зачем звонила.

– Да, все так, он не виноват и не знал о том, что эта зараза удумала. Но он так испугался, побежал, ударил охранника, говорят, сломал ему нос… – Она дула на горячий чай.

– Ну ведь за это в тюрьму не посадят, чего он скрывается? Это даже не тяжкий вред здоровью? – Я все пыталась понять, почему он так старательно скрывается.

– Ох, Варечка, вот тут начинается самое интересное. – Она, судя по звукам, положила в рот карамель. – Эта зараза на допросе сказала, что операцию спланировал Паша!

– Что? – Я так вскрикнула, что сама испугалась.

– Да, на допросе она испугалась, видимо, и солгала, что это Павел ее заставил. Первые несколько дней его ведь и не искали, охранник даже заявления не писал, пока Алина вот это не выдала. – Хруст в телефоне стоял такой, будто это женщина жевала хрящи моего уха.

– Так, и где он сейчас? – спросила я.

– Был на нашей даче, а потом уехал. Оставил мне там записку, телефон свой тоже оставил и куда-то уехал. – Она проглотила то, что дожевала.

– Ну понятно. Я приняла ваши извинения, вы точно ни в чем не виноваты. Я рада, что в тот день Павел не приехал. Передайте ему, если увидите, что я его простила и скоро забуду. – Я так говорила, потому что не хотела приносить ей сейчас новую боль. На самом деле я так, конечно же, не думала.

– Я все передам, все дословно, береги себя, Варечка. – Она заплакала.

Вот такой конец у нашей истории любви. Он скрывается от полиции, я с израненным сердцем и без денег доживаю наш медовый месяц в Турции, а разлучница сидит в СИЗО. Я ради интереса еще порылась в интернете и узнала, что облила Алина картину Жана-Мишеля Баския. Специалисты не знают, смогут ли отреставрировать ее, не сняв слоя краски. Оказалось, что зеленка очень сильно въелась в полотно, буквально пропитала его. Я подумала, что эта Алина и правда вандал, а не экоактивистка. Ее шизанутые коллеги обливали мировые шедевры супом или чем-то, что можно отмыть, не повредив холст, а эта ненормальная испортила картину так серьезно, что та, возможно, не подлежит восстановлению.

Спустя десять минут после этого разговора в дверь постучала Айрин. Она выглядела сонной, но все равно очень красивой. Волосы ее выглядели помятыми, но все такими же блестящими, она опять была в майке без лифчика и в очень коротких драных шортах.

– Ты слышала, сегодня ночью кто-то орал? – спросила она, заходя в номер. – Ну что за люди. Я спала в берушах и все равно проснулась от какого-то вопля.

– Да? – удивилась я. – Ничего не слышала. Хотя я так сплю тут, что меня пушки не разбудят.

– Да, кто-то в три часа ночи орал слово «сука». Я даже сначала подумала, что это из твоего номера, но вроде вопль доносился откуда-то снизу. – Она остановилась у зеркала и попыталась пригладить волосы, но махнула на них рукой и повернулась ко мне. – Слушай, ты была на острове Сими? Обязательно там побывай. Остров для тихой старости. Я хочу умереть там, в одном из этих домиков.

– Обязательно побываю, – согласилась я. – Мне тоже надо найти место, где хотелось бы умереть.

– Слушай, тут такое дело, один мой поклонник приплывает сегодня на яхте в эту дыру, не хочешь поехать со мной? Там будут его нудные друзья, я их одна не вывезу. – Она взяла печенье, которое я вчера не доела, и положила в рот, не заботясь о крошках, которые полетели на пол.

– Я никогда не бывала на яхтах, – смутилась я, – и незнакомые компании я не люблю.

– Да я и сама их плохо знаю. Вроде там еще будет какая-то богатая наследница из Англии и ее парень, качок-блогер. Они то ли из Англии, то ли из Франции. – Айрин открыла холодильник и достала колу.

– Ну, я, наверное, могу поехать, мы же как раз собирались оторваться, помнишь?

– Точно! Я и забыла, что ты тут бывшего пытаешься забыть. – Она легла на кровать прямо в шлепках.

– Только для начала знаешь что? – Я распахнула отельный шкаф, набрала шифр на сейфе и достала оттуда часы. – Можешь их забрать? Мне как-то не по себе от такого подарка…

– Ты что! Я подарков не забираю. – Она замотала головой. – Знаешь, что скажет мой папочка, когда узнает, что часов нет? Ничего. Он даже не заметит. А еще они такие дурацкие, что я даже не поняла, как на них время смотреть.

У часов и правда был скрытый циферблат. Я на днях почитала про них, и оказалось, что эти часы Cadenas придумали в 30-х годах прошлого века. В то время женщинам смотреть на часы не полагалось, того не позволял этикет или что-то в этом духе, и тогда компания Van Cleef & Arpels выпустила часы, которые на первый взгляд больше похожи на браслет, а сам циферблат скрыт в выступе, его легко увидеть, если чуть-чуть наклонить руку от себя. Таким образом женщины могли следить за своим временем, не нарушая этикета. Я рассказала об этом Айрин.

– Тоска какая-то, оставь себе. – Она вскочила с кровати. – Ну, так ты едешь или нет?

– Еду, – улыбнулась я.

Я, как мне показалось, влюблялась в эту девушку, но не как женщина в женщину – ничего такого, а как в человека, как в подругу.

– Только не вздумай надевать то дурацкое платье, в котором ты на днях внизу сидела, – скривилась она.

– Я думала, оно тебе понравилось. – Стало немного обидно за платье, а еще мне не в чем было пойти.

– Не в этом дело, оно длинное, как ты будешь по яхте ходить? – Она доедала печенье и допивала колу. – Может, купим новые?

– Я могу позволить себе только пакет от платья, на все остальное денег у меня нет, – честно призналась я.

– Давай так: я куплю тебе платье и себе тоже. Не захочешь его принять как подарок – отдашь мне, мы с тобой почти одного размера. Если я съем еще хоть одно печенье, то точно тебя догоню.

Я не совсем поняла в этот момент, оскорбила она меня или сделала комплимент, но решила, что второе.

– Давай через час встретимся внизу. Попроси эту страхолюдину вызвать нам такси.

– Ты о ком? – удивилась я.

– Ну, об этой низкожопой карлице – вечно с тобой трется внизу.

Я не ожидала, что Айрин так не любит Зейнеп.

– Зейнеп? Она очень милая. – Я попыталась защитить подругу.

– Она меня не любит. Страшные бабы вообще все меня ненавидят. Короче, позвони ей, пусть закажет такси, и через час поедем в магазин. – Она бросила банку из-под колы в мусорное ведро под столом и ушла к себе.

Через час мы поехали на местный рынок. Там Айрин долго выбирала магазинчик, в итоге мы зашли в тот, в котором было меньше всего людей и, как мне показалось, самые высокие цены. Она долго перебирала штанги с вещами и наконец сняла с вешалки белое широкое платье-рубашку для меня. Под воротником с изнаночной стороны было написано, что это Prada. Себе она выбрала короткое розовое платье-сарафан с широкой юбкой, на этикетке значилось Valentino. Она очень долго торговалась с продавцом, флиртовала, трогала его за руку, смеялась над его шутками и в итоге смогла сбить цену почти вдвое. В соседней лавке Айрин выбрала мне и себе плетеные сандалии, которые тут же делал обувщик, стоили они недорого, но и тут она начала требовать скидку и не сдавалась, пока старик не согласился. Цена получилась смехотворной, и я предложила рассчитаться за обувь, она тут же согласилась. После этого мы поехали в отель собираться.

Мы разошлись по номерам и договорились встретиться через полчаса. Мне, как я уже говорила, этого времени было более чем достаточно. Сходила в душ, сделала укладку, как научил меня Макс, надела платье, которое было куплено без примерки, и пришла в восторг. Оно оказалось невероятное! За эти дни я похудела вдвое и теперь утопала в этих белоснежных складках. Низ платья был таким широким, что любой, даже не самый сильный порыв ветра явил бы миру мою задницу. Слава богу, для медового месяца я приобрела кучу нового нижнего белья, и даже если конфуз случится – я к этому готова. Я надела сандалии и пошла в номер Айрин. Она открыла дверь, обмотанная полотенцем.

– Ничего себе ты быстрая, – сказала она, убегая в ванную. – Располагайся, если найдешь место.

В комнате царил такой беспорядок, словно ее ограбили. Я убрала со стула шорты и села так, чтобы не помять платье. Передо мной творилась магия. Айрин выскочила из ванной совершенно голая, у меня перехватило дыхание от такой красоты. Тело было загорелым, кроме мест, которые закрывал купальник; пресс ее выглядел идеальным. Когда она копалась в чемодане, мышцы красиво переливались под бронзовой кожей. Грудь была небольшая, но очень красивая, с маленькими коричневыми сосками. Айрин порхала по номеру словно колибри, замирая то у шкафа, то у чемодана, то у кровати, заваленной вещами. Я специально пришла к ней раньше: мне требовалось знать, что происходит с красивыми женщинами за пятнадцать минут до того, как они являют себя миру. Честно сказать, ничего нового я пока для себя не открыла. Моя соседка сначала долго искала трусы, потом сушила волосы, затем звонила на ресепшен и просила утюг. Был только один нюанс во всем этом – ее красота.

Глядя на то, насколько она совершенна, я подумала, что красота – это дар божий. Это как какой-то необыкновенный талант, которым наделяет человека мироздание при рождении. Я сейчас говорю не про обычную человеческую красоту, какой в соцсетях теперь навалом, а про уникальную, про данную свыше. С ней, как и с талантом писать картины или исполнять оперы, нужно правильно поступить, распорядиться так, чтобы красота использовалась во благо. Красавицам, как мне кажется, дорогой дневник, очень тяжело живется, ведь быть красивой – это же еще и проклятие. Вот почему среди красоток столько несчастных женщин. Я как-то читала, что Моника Беллуччи в юности была настолько красива, что люди толпами собирались на нее посмотреть. Вот только ей все это было не нужно, она с этой красотой родилась и не знала что делать. Наверное, и вышла замуж за Венсана Касселя, самого некрасивого мужчину в мире, чтобы он своим безобразием как-то испортил ее ангельский вид, а он только подчеркнул. Для таких, как она, уставших от бремени украшать собой поколение, старость, я думаю, становится спасением. Как для Брижит Бардо, ведь эта актриса, начиная с тридцати, делала все, чтобы стать уродиной в старости, и можно сказать, у нее это получилось. Такой красоте нужно применение: Елена Троянская спровоцировала войну, Мэрилин Монро создала новый тип женщин, Одри Хэпберн вдохновляла дизайнеров и в итоге изменила мир моды. А те, кто применения этому дару не нашел, гибли в окружающей серости, так и не поняв, что со своей красотой делать.

Заметь, дорогой дневник, я все это пишу исключительно про женщин. И это вовсе не потому, что я считаю, будто мужчины не могут родиться с божественной красотой, еще как могут, но только там миссия куда проще – трахнуть как можно больше баб. В этом случае мироздание менее требовательно к реализации. Завидовать таким, как Моника Беллуччи, Анджелина Джоли или Айрин, совершенно бессмысленно – это как завидовать тому, как пела Мария Каллас или как писал картины Клод Моне. Вот так высоко я ценила женскую красоту и, честно сказать, обладать ею я не хотела бы. К ней необходимы еще мозги, интеллект, но это Бог раздавал красавицам выборочно.

Айрин наконец-то собралась. Она выпорхнула из ванной сияющая, благоухающая и готовая к тому, чтобы продемонстрировать себя миру.

– Слушай, давай мы тебе стрелки, что ли, нарисуем? – предложила она, переведя взгляд с себя в зеркале на меня.

– Думаешь, надо? – спросила я, понимая, что весь этот вечер буду Венсаном Касселем при этой Монике Беллуччи.

– Конечно, сейчас я все сделаю. Закрывай глаза.

Через десять минут у меня появился второй в моей жизни макияж, первый я делала на несостоявшуюся свадьбу. И этот мне нравился больше. Айрин поделилась со мной своей красотой буквально совсем чуть-чуть, но этого хватило, чтобы в своей весовой категории я считалась красоткой. Завершили образ два пшика духов «Джо Малон». Мы вышли из номера, и мне очень хотелось, чтобы кто-то снял для истории видео с эффектом замедленной съемки, как мы идем по коридору покорять мир.

– Ты купальник взяла? – резко затормозила Айрин у лифта.

– Нет, ты не говорила, – испугалась я.

– Ну так мы на яхте отдыхать будем, ты голая загорать станешь?

– Одну секунду. – Я побежала в номер и уже через минуту вернулась с купальником, который бросила в большую пляжную сумку Айрин.

Зейнеп внизу не оказалось, мне было немного обидно, что она не увидела меня в сиянии красоты. Мы поймали такси и поехали в ту часть города, где швартовались яхты. Я как будто ехала на премию «Оскар», настолько торжественным было мое настроение. Мы остановились у шлагбаума и дальше пошли пешком по дощатой набережной. Впереди стояло несколько яхт. С самой большой нам махал загорелый мужчина. Айрин крикнула:

– А вот и он! – И мы двинулись навстречу приключениям.

Тут я должна прерваться. У меня сейчас видеовстреча с Павлом Дмитриевичем. Напишу продолжение после того, как огорошу его всеми этими новостями.