Сабрина

Я переодела Аврору и переоделась сама. Мы вымыли руки и спустились на кухню. Конрад на удивление не спешил уходить и закрываться в кабинете или комнате. Он был рядом и безмолвно наблюдал за нами.

Я подошла к кухонной тумбе и потянулась за тарелкой, в которой могла приготовить кашу. Аврора сразу потянула ручонки к полкам, до которых доставала, а я никак не могла ухватиться за тарелку. Конрад, вероятно, утомленный моими попытками достать тарелку, встал за моей спиной и помог мне с этим. Придерживая Аврору, я обернулась к нему, полностью застигнутая врасплох близостью его сильного тела, от которого к тому же так приятно пахло. Сладкий цитрус, вроде мандарина и горький табак. Это осталось неизменным.

Мой взгляд медленно поднялся по футболке, совершенно не скрывающей рельеф его тела, по загорелой коже, щетинистому подбородку и бледно-розовым губам. Когда я почувствовала, что его близость заставляет мое тело странно реагировать, то смутилась и хотела отвести взгляд, но не смогла. Он поймал меня, Конрад заметил, что я буквально пожираю его взглядом.

– Спасибо, – выдохнула я, глядя прямо в синие глаза.

– Всегда пожалуйста.

– Нет. Я о том, что ты оплатил мои долги.

Уголок его губ дернулся, словно он хотел улыбнуться.

– Я же говорил, если тебе что-то нужно, просто скажи мне об этом.

Я кивнула и отстранилась от него, вжимаясь ягодицами в край столешницы, собираясь сбежать как можно скорее. Но у Авроры были другие планы, она вдруг протянула ручки к Конраду так, будто хотела, чтобы он взял ее. Хэтфилд озадаченно посмотрел на дочь, затем на меня, как бы удостоверяясь в ее намерениях. Я сдалась.

– Возьмешь ее? Мне нужно приготовить кашу.

Конрад кивнул и взял Аврору на руки, аккуратно и на удивление правильно, так, словно делал это уже миллион раз. Дочь хмуро смотрела на него, но уже через несколько секунд радостно хлопнула его по лицу, затем отдернула руку, взглянула на свою ладонь и снова нахмурилась.

Ошеломление Авроры передалось Конраду. Я рассмеялась, заметив выражение ее лица.

– Да, детка, он колючий, в следующий раз хлопай не по подбородку, а сразу по лбу, и не используй свои руки, для этого есть вещи поудобнее, молоток, например.

– Очень смешно. Почему она дерется? – непонимающе спросил он, присаживаясь на стул. Аврора поняла, что с нижней частью лица Конрада нужно быть аккуратнее и уже без напора принялась щупать его подбородок и щеки, покрытые щетиной.

Я занялась кашей.

– Она не только дерется, может еще укусить за щеку или за нос. Так она делает, когда ей смешно или радостно, – пояснила я.

– Она очень искренна в своих эмоциях.

– Как и большинство детей.

Я постоянно поглядывала на них, проверяя, все ли идет хорошо. Аврора принялась что-то увлеченно рассказывать Конраду, он не понимал ни слова, но зачем-то кивал. Это разбивало мое сердце. Если бы он был другим. Если бы я была другой, если бы ситуация сложилась иначе, возможно, мы могли бы стать семьей.

Нет. Даже думать об этом не стоит. Конрад раздражает меня, и иногда я чувствую сексуальное влечение, ведь тяжело игнорировать все его мужские штучки. Это природа, физиология, но я могу это контролировать.

Когда каша была готова, я поставила тарелку на стол и подошла к Конраду. Дочь как раз начала дергать его за волосы, а он стоически терпел все проявления ее интереса.

– Ей нужно говорить, что можно делать, а что нет, – объяснила я. Затем обратилась к дочери: – Аврора, дергать за волосы папу не нужно, ты делаешь ему больно.

Папу.

Я не ожидала, что это слово вдруг сорвется с моих губ. Глядя в удивленные глаза Конрада, я поняла, что он тоже не ожидал.

Аврора не слушала.

Я мягко убрала ее руки от его волос, случайно касаясь кожи его виска. Замерла на секунду, чувствуя странный порыв провести по его лицу снова, но затем быстро вернула себе самообладание и забрала Аврору.

– Мне нужно покормить ее, – сказала я, усаживая дочь в детский стульчик.

Пока я кормила Аврору, Конрад был рядом. Сидел на соседнем стуле, наблюдал за нами, и кажется, что-то тщательно обдумывал.

Я могла злиться на него сколько угодно, но отрицать, что он невероятно красив, не смела, да и не собиралась. Его лицо было так по-аристократически идеально. Даже когда Конрад хмурился, он все еще был очаровательным, а когда улыбался, мог бы посоревноваться за звание самого красивого мужчины в мире.

И как я могла соврать ему о родстве с Авророй? Дочка просто копия своего отца, мягкая, округлая, невероятно красивая девичья копия, и помимо внешности я замечала, что в ней проявляется его своенравный характер.

– Ты говорила о дедушке. А где твои родители? – вдруг спросил Хэтфилд.

– Они мертвы.

Его брови дрогнули в удивлении, но Конрад не стал утешать меня. Это было не в его характере. Однако я заметила любопытство в его глазах, ему нужны были подробности, поэтому не стала томить ожиданием.

– Мама была хорошим человеком. Как и мой отец. Но однажды что-то случилось. У папы начались проблемы на работе. Он запил. Мама, которая клялась поддерживать его и в горе и в радости, исполнила свои клятвы. Но вместо того, чтобы помочь ему выпутаться из тьмы, она присоединилась к нему.

Я плохо помнила родителей. Но осознание, что их погубило нечто, что можно было обуздать, приносило мне боль и по сей день.

– Мне было семь. Я была слишком мала, чтобы понять, почему из нашей квартиры пропадают вещи, почему в каждой комнате стоит такой бардак, почему ночью мама с папой веселятся, а потом целый день спят.

Стоило мне закрыть глаза, как я видела все это словно наяву. Слышала гул застолья и чувствовала едкий запах алкоголя, которым пропиталась наша маленькая квартирка в Бруклине.

– Обычно к приходу дедушки моя мама готовилась: наводила порядок, выбрасывала мусор, мыла полы и убирала грязные пятна со стола. Сейчас я понимаю, что она не хотела, чтобы он знал. Возможно, боялась, а может, ей было стыдно. Но однажды он пришел без приглашения и все увидел своими глазами. Он добился опеки надо мной. – Я тяжело выдохнула. – Через год умерла мама. Аневризма аорты в тридцать лет. Следом за ней ушел отец, бактериальный гепатит. Я стала сиротой в восемь лет.

Между нами повисла тишина. Только Аврора с довольным видом поедала кашу.

– Это отвратительно. Твои родители были эгоистами, – пренебрежительно выдал он.

– Нет. Это не так. Не стоит говорить так неуважительно.

– Они спились, разве стоит уважать их?

– Человеческие слабости присущи всем, но они не лишают нас уважения.

Аврора, словно подтверждая мои слова, громко крикнула.

– Не лишают уважения алкоголиков? Я не уважаю этих людей. Как и наркоманов и преступников и бродяг.

С ума сойти. В такие моменты я вспоминала о том, какая огромная пропасть между нами.

– Бродяг? Почему бродяги стоят в этом списке? Они не виноваты в том, что оказались на улице!

– А кто виноват, Сабрина? Система? – усмехаясь, спросил он.

– Да! Государство должно помогать им. Но люди вроде тебя с позволения мэра и губернатора просто сносят палаточные лагеря этих несчастных, чтобы на этом месте возвести, ну не знаю, отель, торговый центр или парковку.

– Все из перечисленного тобой принесет больше пользы людям, чем скопление малообразованных, одичавших, неприспособленных отбросов.

Я закипала. Конрад был циником, не способным видеть дальше своей благоустроенной жизни.

– На шестой день рождения мне подарили раскраску, я же хотела куклу. Что подарили тебе на шестой день рождения? Ложку, инкрустированную бриллиантами? Счет в банке? Первую машину?

– К чему ты спрашиваешь?

– Тебе никогда не понять этого. Ты вырос в другом мире. В жестоком мире. Именно поэтому я не хотела ехать, моя дочь не должна быть такой же жестокой, как все эти богачи, – фыркнула я.

– Наша дочь должна понимать, что хорошо и что плохо, за что следует жалеть людей, а какие люди не стоят жалости, – с холодным спокойствием сказал Конрад.

– Но это не должно значить, что она будет лишена милосердия и сострадания.

– Милосердия и сострадания к отбросам?

– Да! К любому из живых существ!

Серьезное лицо Конрада вдруг переменилось, глаза удовлетворенно вспыхнули, а губы растянулись в злорадной улыбке.

– Что значит твое чертово лицо? – недовольно фыркнула я.

– Я рад, что ты больше не делаешь вид, будто меня нет в этом доме. – Конрад встал и подошел ко мне. Я сидела на стуле, и чтобы видеть его, мне пришлось вскинуть голову.

Боже, он подошел слишком близко, оставляя между нами крохотное расстояние. Моих волос коснулось его теплое дыхание. Я молча наблюдала за ним. Лицо Конрада оставалось непроницаемым, однако на мгновение я заметила в его глазах интерес. Он взглянул на мои губы и провел кончиком языка по своим. Я решила, что он хочет поцеловать меня и с неожиданностью для себя поняла, что не буду против.

Его рука легла на мою щеку, большой палец очертил кожу чуть ниже скулы. Конрад приблизился к моему уху, заставляя тело затрепетать в ожидании его дальнейших действий, и сказал:

– У тебя на щеке каша. – Поднеся свой палец к губам, он провел по нему языком. – Не думал, что детская каша может быть вкусной, она даже сладкая.

После его слов мой живот заурчал. Услышав это, Конрад усмехнулся.

– Бабочки в твоем животе?

– Я просто хочу есть, – фыркнула я, отворачиваясь.

Это не было ложью, но для бабочек там, впрочем, тоже было место. Мне срочно нужен аэрозоль от насекомых. Я не должна позволять этому случиться. Он отец моего ребенка, я мама его дочери. На этом все.

Аврора зевнула, она так вымоталась долгой прогулкой, что уже готова была уснуть прямо на стуле.

– Мне нужно ее покупать и уложить, – зачем-то сообщила я.

Конрад кивнул. Я забрала дочь и ушла в нашу с ней комнату. Спустилась я только через час, когда Аврора уже мирно посапывала в своей кроватке. На столе я заметила тарелку с подогретой пастой. Долго размышляла, оставил Конрад это для меня или для себя. Его на первом этаже не было, поэтому, сочтя это милым жестом заботы, я села за стол и принялась есть. Но спокойно поужинать не удалось. Через несколько минут Хэтфилд все же почтил меня своим присутствием.

Заметив его, я чуть не подавилась едой. Он был без футболки, после душа. Потертые джинсы низко сидели на его бедрах. Капельки воды стекали по загорелой коже, под которой перекатывались мышцы. Черные татуировки на груди и руках манили провести по ним кончиками пальцев.

И снова эти руки.

Черт возьми, Конрад просто ходячая секс-машина. Он же богатый и занятой, он должен становиться толще с каждым годом, ведь большинство богатых и занятых не имеют ни минуты, чтобы позаниматься в зале.

Он заметил, что я слишком долго смотрю на капельки воды, сбегающие по его точеному рельефу. Уголок его губ дернулся в насмешке.

– Нравится?

– У тебя кожа загорелая. Должно быть, много времени проводишь на солнце. Мне вот нельзя быть под солнцем долго, покрываюсь красными пятнами, – протараторила я, нервно поглядывая в его сторону.

Конрад с грацией хищника приблизился к столу.

– Молчаливая неприступная принцесса, когда ты начинаешь волноваться, то болтаешь без устали, – усмехнулся он.

Низ моего живота тоскливо сворачивался в узел. Конрад буквально пылал сексуальной энергией, как можно было игнорировать это?

– Аврора спит? – спросил он.

– Д-да.

Я тупею с каждым днем в этом доме.

Стокгольмский синдром. У меня чертов Стокгольмский синдром! Иначе как объяснить то, что я невыносимо хочу человека, который заставил меня переехать к нему? Как объяснить то, что к Конраду я испытываю такое влечение, которое буквально прокатывается под моей кожей и концентрируется в самом низу живота?

– Мария приготовила потрясающую пасту, – сказал Хэтфилд. – Я заметил, что ты так и не поела.

– Спасибо, не думала, что ты такой внимательный. – И все-таки, паста была для меня.

Конрад промолчал, подошел к деревянным шкафчикам, висящим на стене, и достал два стеклянных бокала. Один для меня, другой для него. Он наполнил их вином, сам расположился за столом напротив меня.

Я не была глупой, кажется, кто-то намеревался затащить меня в постель этой ночью.

– Я стараюсь завязывать с этим, – сказал он, указывая на бокал с вином.

– А что произошло, развязался?

Он сузил глаза.

– Меня должно радовать то, что ты остришь, ведь это еще одно подтверждение, что ты стала ненавидеть меня чуть меньше.

– Будет новый день, ты выкинешь что-то еще, и я стану ненавидеть тебя как прежде. – Я подмигнула ему и поднесла бокал к губам. Конрад, словно загипнотизированный наблюдал за моими действиями.

– Вполне возможно, – пожал плечами он.

Между нами ненадолго повисла тишина.

– Я не думала, что ты можешь заботиться о ком-то кроме себя самого, – сказала я.

– Ты многого обо мне не знаешь, я достаточно милый парень.

– Да, очень милый, тебе не помешала бы парочка каменных блоков, привязанных к ногам, и озеро поглубже.

Я расправилась с ужином, допила остатки вина и встала, чтобы вымыть тарелку.

– Когда я понял, что у меня есть ребенок, то пришел в ужас. Я никогда не думал, что стану отцом, – признался он.

Я слышала, как ножки стула проехались по полу. Он встал, а я начала мыть уже совершенно чистую тарелку второй раз, только бы не встречаться с ним взглядом.

– Мой образ жизни, моя неприспособленность заботиться о ком-либо кроме себя самого, все это делало шанс стать отцом минимальным. И когда я понял, что ты родила от меня ребенка, да еще и скрывала ее, я пришел в бешенство. На меня нахлынуло столько разных эмоций.

Я фыркнула.

– Ты жестоко обошелся со мной.

– Я был зол, что не знал о ней. Зол, что это свалилось на меня как снег на голову. Если бы я узнал о беременности, то мог бы морально подготовиться к тому, что стану отцом, видел бы, как ты вынашиваешь ребенка, видел бы Аврору новорожденную, как она растет, и узнавал бы больше с каждым днем. – Он подошел совсем близко. Я ощущала его взгляд покалыванием на затылке, слышала тихий голос над ухом, который проникал в самые отдаленные уголки сознания, заставляя меня смягчиться в своем отношении. – Я ведь совсем не отец, я ничего не знаю о детях. И я понял, что потерял контроль.

Я обернулась, взглянула на него с подозрением. Он казался искренним, не прятался за так тщательно выстроенной в течение многих лет броней чрезмерной уверенности. Должно быть, Конраду тяжело это говорить, но он говорил, делился этим со мной.

– На меня работает так много людей, каждый отвечает за свою рабочую зону. Но всех их контролирую я. И пока документы и отчеты не будут проверены мною лично, они не идут дальше. Все должно быть в моих руках, на этом построена моя жизнь. Аврора и ты были вне моего контроля.

– Ты решил взять и нас под контроль, – догадалась я.

Он сделал последний шаг, перешел черту, расположил руки на краю столешницы по обе стороны от меня. Конрад был очень близко, настолько, что я чувствовала возбуждающий запах его кожи. Темная щетина на его лице манила провести по ней рукой, почувствовать кончиками пальцев.

– Я не хотел мстить тебе, да не за что мстить-то даже. И не хотел наказывать тебя. Я действовал из добрых побуждений.

– Как же ты великодушен, если забрать меня с дочерью из нашей квартирки это «добрые побуждения».

Он усмехнулся, зависая в сантиметре от моих губ. От Конрада пахло вином, его тело излучало тепло, а глаза действовали особо гипнотически на меня. Я терялась от этого напора. Напоминала себе, что мне не стоит размякать, его тирада – это не извинения, он просто решил поведать мне о своих мотивах.

– Ну вот, прежняя Сабрина вернулась, дикая и ненасытная, на людях прикидывающаяся мышкой.

– Ты меня с кем-то путаешь.

– Помнишь, как сжимала мою шею? Пыталась доминировать, хотя за ужином неловко отводила взгляд.

Я покачала головой.

– Совсем не помню. Будто это было в прошлой жизни.

Мне самой стало стыдно от такой бессовестной лжи, ведь сейчас мое тело загоралось, а живот наполнялся теплом, и стоило закрыть глаза, я видела его сильное тело надо мной и слышала свои молящие стоны.

– Давай я напомню?

Конрад преодолел крошечное расстояние между нами и поцеловал меня. Я оторопела на секунды, не могла поверить, что он сделал это, но когда ошеломление сошло, а его теплые губы подталкивали меня к падению, охотно поддалась. Распахнула губы и позволила напористому языку ворваться в мой рот и моментально овладеть им. Большие руки накрыли мои ягодицы и сжали их, срывая с моих губ дерзкий, почти болезненный стон.

Одной рукой я обхватила его шею, другой зарылась в мягкие темные волосы на его голове, сжала их и потянула назад, наслаждаясь рычанием, вырвавшимся откуда-то из груди Конрада.

Все события из моего прошлого, связанные с Хэтфилдом, вихрем пронеслись в голове. Та ночь была поистине потрясающей, а он олицетворял собой мечту любой женщины, и когда я встретила его во второй раз, то была разочарована. Новый Конрад не тот человек, который дарил мне горячие поцелуи, ласки на грани грубости и управлял моим телом, как кукловод управляет куклой. Но сейчас, когда его язык играл с моим языком, когда его руки блуждали по моему телу, словно сама мысль о том, чтобы не касаться меня была невыносимой для него, я поняла, что Конрад – тот человек, который был настоящим дьявольским искусителем – вернулся.

Поцелуй становился ненасытным, прямо как я, как он. Мои щеки горели, голова кружилась так сильно, что на мгновение все окружающее меня пространство испарилось. Я тихо постанывала, а он ловил каждый мой стон губами, сжимала бедра, только бы прекратить невыносимую пульсацию внизу, обнимала его шею, гладила щетинистые щеки и подбородок.

Его напор усилился, он вжал меня бедрами в столешницу. Я чувствовала, как сильно он был возбужден, один лишь поцелуй заставлял его твердеть и наливаться кровью. Его рука бесцеремонно пробралась под легкую ткань шелка и коснулась моей груди. Конрад нещадно сжал мой сосок, заставляя меня ахнуть от сладкой боли, импульсом пронесшейся по всему телу и устремившейся к низу живота.

Громкий звук разбивающегося стекла прервал мой стон. Кажется, я задела локтем стеклянный бокал.

Конрад разорвал поцелуй, но не отстранился, держался очень близко к моим губам, но не давал мне соединиться с ним. Бокал его даже не интересовал, но чтобы мы не поранились о стекло, он передвинул нас дальше от небольшого беспорядка под ногами.

– Скажи, за тот месяц, что ты работала на меня, возникало ли у тебя хоть раз желание оседлать меня, как в прошлом? Думала ли ты об этом, лежа в своей кровати и касаясь себя после работы?

– Нет, думала лишь о том, как толкаю тебя под поезд и наблюдаю, как моя проблема в лице мистера Хэтфилда испаряется вместе с твоим телом.

– Морель, – прошептал он, ухмыляясь.

– Я знаю.

Губами он припал к моей шее, покусывал горячую кожу, оставлял засосы и красные метки.

Я зажмурила глаза, вспоминая один из дней, когда работала на него. Уходя с работы, я заметила Конрада и светловолосую незнакомку. Все как он любит: горячая, развязная, модельная внешность. Его язык был так глубоко в ее глотке, что я думала, он достанет до ее миндалин. Такое короткое, но яркое воспоминание моментально отрезвило меня.

Я всего лишь замена на ночь, ведь другой девушки он не нашел.

– Что не так? – спросил Конрад, когда я отстранилась и попыталась избавиться от его рук.

– Все не так. Это не должно произойти.

– Ты ведь хочешь, я постоянно вижу, как ты раздеваешь меня глазами, постеснялась бы делать это при маленькой дочке, – усмехнулся он.

Раздраженная его словами, я отпихнула от себя Конрада.

– Не выдумывай, ты не тот, кто способен свести меня с ума, – смело сказала я.

Хэтфилду эти слова совсем не понравились. Холодный взгляд упал на мою вздымающуюся от сбивчивого дыхания грудь и медленно поднялся к глазам.

– А ты, пожалуй, не та, кого я хотел бы видеть рядом этой ночью, – безэмоционально парировал он.

Бросив последний равнодушный взгляд на него, я направилась в свою комнату.