Снег обжигал ступни холодом, и онемение не спасало. Каждый шаг отдавался такой болью, будто я шла по мелким осколкам, хотя стоять на месте было ничуть не легче. Из-под пятки доносился хруст. Ступни побелели, только кончики пальцев оставались красными – кровь плохо доходила до них на таком морозе. И все же снег вокруг и подо мной казался таким мягким. Нетронутым, умиротворенным.

Оглядываясь на ферму, я видела в ней последний тлеющий уголек в золе. Окна светились, изнутри доносились приглушенные звуки жизни. Внутри разливалось теплое чувство от знания, что даже если по мне и не скучали, я в какой-то мере была ответственна за создание места, где люди могли обрести дом. Это был благодарный труд.

И все же уют домашнего очага не приносил мне того утешения, на которое я надеялась. Чего-то не хватало.

В сумраке леса, чуть в стороне от припорошенной тропы меж вековых сосен, таилась бесконечная тень – вечно недосягаемая. Говорят, страх перед темнотой, перед неведомым, дается нам от рождения. А я считаю: мы рождаемся с ненасытным любопытством, и одного этого голода хватает, чтобы держаться от темных уголков подальше.

Некоторые считают, что бросаться в непредвиденные обстоятельства, едва уляжется пыль, – это саморазрушение. Опасность ненасытности. И все же тьма полна чудес, она буквально кишит ими. Она звала меня, я жаждала отведать ее.

Каждый шаг ничем не отличался от предыдущего, боль не прекращалась, а пустота всегда оставалась на расстоянии вытянутой руки.

Физические пределы моего тела вопили и умоляли остановиться тем отчаяннее, чем сильнее я налегала. Ломота в суставах, покалывание в ступнях, приходящее за ним онемение. И однако же пустота звала громче, подобно скрипу какого-то огромного корабля, чему-то столь спокойному, что невозможно игнорировать.

Я пыталась бежать, но кости мои, казалось, наливались свинцом, удерживаемые неведомой тяжестью – равной и в то же время противоположной силой, что старалась защитить меня от меня самой. Это была словно вечная борьба против течения солоноватой воды.

Боль нарастала, а в горле стоял привкус, от которого нельзя отмахнуться – будто пробуешь на вкус давно забытый адреналин. Безошибочный ужас накрыл меня с головой, и, взглянув вниз, я увидела: снег больше не был белым. Следы мои окрашивались алым. Этот цвет просачивался сквозь ткань рубашки тонкой струйкой, растекаясь потом по бескрайнему полю риса. Миллионы зерен впивались в подошвы. Каждый шаг отдавался острой болью, а идти было некуда – только вперед, через эту алую топь.

– Алина.

В моих руках было что-то мокрое, скользящее по предплечью. Я моргнула, зрение возвращалось медленно, точно пар, рассеивающийся со стекла.

Фиби стояла в арочном проеме кухни, обнимая косяк. Ее лицо было строгим, настороженным, несмотря на мягкость, с которой она произнесла мое имя.

Плитка холодила ступни, но этот холод был ничто по сравнению со снегом, что таял на моей лодыжке, образуя лужу прямо подо мной.

В этот час дом казался безжизненным. Стулья были аккуратно задвинуты под стол, стол безупречно чист, даже крошек для мышей не осталось. Ни кастрюль на плите, ни посуды в раковине. Глядя на эту безупречную пустоту, и в голову не приходило, что здесь может кто-то обитать, а уж тем более целая толпа. Ни намека на жизнь.

Я взглянула на свою руку: сгустки ягод белладонны сочились из ладони, выскальзывая между пальцев. Мягкие бледные руки взяли мои, затем положили их себе на плечи. Фиби обвила руками мой торс и крепко сжала, не обращая внимания на то, что ягоды оставляли темные пятна на воротнике ее ночной рубашки.

Слова были бесполезны, потому что даже я не могла придумать, что сказать.

Снег укрыл землю жесткой ледяной коркой, одарив утро сезонным очарованием. Мы с Ребеккой посвятили утро поискам необходимого или просто желанного. За линией деревьев, что окаймляли наше поле, лежал лес, щедрый на дары. Несмотря на время года, среди чащи таилось немало прелестей.

Раньше я отказывалась принимать в этом участие, ибо у меня были сомнения насчет поедания дикоросов. Так продолжалось до тех пор, пока Ребекка не показала нам, что можно собирать их с наименьшим риском.

Переезд в место, окруженное природой, но не слишком отдаленное от цивилизации, дался мне нелегко. С каждым месяцем я ощущала себя увереннее. Мы с Ребеккой сблизились за изучением лесных находок. Она была весьма искусной рукодельницей, эта девочка.

В снегу виднелись старые следы – мои. Вчерашние отпечатки, застывшие жесткой тропкой. Я подбила носком свежий снег в ямки, чтобы заполнить их, стирая следы вчерашних скитаний.

– Что у тебя сегодня в списке? – Ребекка легонько толкнула меня в бок, пока мы пробирались по нетронутой тропе.

– Олений мох, сумах и шиповник, – ответила я, уставившись вниз, на места, куда ступала, чтобы не запнуться о корни.

– Все, что любит Фиби, – усмехнулась она. – А у меня можжевельник и сосна. Подумала, для приправ и чая сгодятся.

– Только потому, что Аделине это нравится, – поддразнила я, отвечая ей легким толчком.

– Да уж, она обожает сосновый чай!

– Я бы предпочла, чтобы одна из вас пустила можжевельник в дело и научилась делать джин.

– Время – это единственное, чего у нас в избытке. – Ребекка остановилась, чтобы порыться в небольшом кустике, срывая мелкие восковые ягоды.

Я помогла ей собирать, покатав бледные ягоды между пальцами, прежде чем положить их в ее сумку.

– Как у вас с Аделиной?

– А что у нас? – нахмурилась она, и ее попытка скрыть румянец оказалась тщетной.

– Ну что ты смущаешься! Для кормящих партнеров такая близость – дело обычное, – рассмеялась я. – Так и предполагала, что это лишь вопрос времени, ведь из всех пар вы вместе дольше всех.

– Это сугубо практично, – отрезала она с деловым видом, хотя в уголках ее губ дрогнула слабая улыбка. – Эффективного партнера менять незачем.

Я узнавала в ней собственные черты. Строгость, целеустремленность, сдержанность. Она не делала ничего без плана или ясной цели. Мы обе не слишком преуспевали в сочувствии, потому и уходили в лес – подальше от болтовни. Иногда мы просто молча шли рядом, вполне довольные тихим присутствием друг друга, без лишних слов.

Ребекка была одной из тех вайперов, что прожили в Америке уже довольно долго – ей было двести лет. Она часто рассказывала о своей культуре, существовавшей здесь до прихода колонистов, той, которой ее обучила мать. Ребекка проявляла особый интерес к моим исследованиям и много помогала мне с местной флорой.

Ее родители держали в городе мясную лавку, где она подрабатывала днем и часто приносила нам мясо. По дороге к дому я заметила вдоль опушки характерные «рога» оленьего мха. Красно-фиолетовые ягоды отдавали горьковатым лимоном, щипали язык. Но для вкусовых рецепторов вайперов они были идеальны.

Издали дом казался воплощением уютной старины, точь-в-точь как с картин, что висят в гостиных добротных поместий. Его стены были почти того же оттенка, что и окружающий снег, растворяясь в пейзаже под безупречно чистым покровом инея. В замерзшей сказке вокруг шевелился лишь ленивый дымок из труб. Порой, когда ветер на мгновение стихал, не успев ущипнуть за нос, из дома доносился запах того, что варилось в очаге.

Переступая порог дома, я ощутила запах сидра, тихо томящегося в камине. Мы оставили сапоги и верхнюю одежду в прихожей рядом с инструментами и охапкой мелких поленьев.

Аделина и Мэри сидели на диване, переговариваясь между собой, не спуская пристального взгляда с пламени. Они были похожи как две капли воды: каштановые волосы, фарфоровая кожа, темно-синие глаза. Однако, несмотря на то что они были близняшками, Мэри всегда казалась холоднее. Ее брови вечно были нахмурены, а улыбка редко озаряла ее лицо. Впрочем, надо отдать ей должное – Мэри критик по натуре.

– Что-нибудь нашли? – взвизгнула Аделина, сорвавшись с места и очутившись перед Ребеккой, едва та вошла.

– Естественно. Могу поставить чайник. Не отходи от огня, – мягко рассмеялась Ребекка, глядя на сияющую брюнетку сверху вниз.

Наблюдать за их общением столь же странно, как впервые увидеть встречу кошки с собакой. Неукротимая энергия и несгибаемый оптимизм Аделины могли вселить надежду даже в самого черствого пессимиста. Ребекка же улыбалась нечасто – разве что наедине с собой или с Аделиной.

Их союз устроила я, потому что всегда верила: каждому нужна противоположность. Я гордилась своими девочками, они были моей семьей. Особенно зимой, когда из глубин сознания выползали горькие воспоминания. Они не давали мне остановиться – все они. Быть может, мне просто требовалась цель – люди, о которых стоило заботиться.

– Глаза у тебя красные.

– Повтори, что я уродлива, еще разок, дорогая. – Я вжала ладони в глазницы, пытаясь заглушить боль давлением.

Рынок кишел народом: повсюду выставляли рождественские украшения и принимали заказы на праздничных гусей. Пусть это и была сезонная радость, но сегодня запах хвои и корицы буквально висел в воздухе, тяжелый и навязчивый. Я куда охотнее ждала первой поставки цитрусовых.

– Нам нужно поговорить. – Голос Фиби понизился.

– О чем?

– Ты знаешь.

– Нет, не знаю. – Я отняла руки от лица, и размытое зрение прояснилось: передо мной предстал образ надменной рыжеволосой дивы. – Говорить не о чем.

– Ах да, конечно, ведь твое поведение совершенно нормально. – Она ловко продела руку под мою, пока мы шли по рынку, словно боясь потерять меня в толпе. – А вдруг ты забредешь куда-нибудь в опасное место? Замерзнешь во сне? Отморозишь палец, если выйдешь прогуляться в особенно холодный вечер?

Я отрицательно качнула головой, сбитая с толку едой и сшибающим с ног гулом голосов вокруг. Легкая дрожь пробежала по запястью, а затем поползла вверх по руке. Я нервно потерла рукав, но зуд уже переметнулся на позвоночник, заставив волосы на затылке приподняться. Из рыночного гама внезапно вырвался отчетливый звук – он проник в сознание и тут же исчез, дразня, словно комар, что пролетает рядом с ухом. Даже запахи давили: с каждым шагом накатывала новая волна – то приятная, то нет.

Чем дальше вглубь рынка, тем больше пахло свежей зеленью, а затем – мясом. Свежевыловленная пикша и лосось уже были разделаны и ждали, когда их заберут домой в маслянистой оберточной бумаге. И вот я уже не так сильно противилась хвойному аромату – на фоне тяжелого рыбного духа он даже казался спасением. Рынок был для меня худшим из испытаний.

Я умоляла не тащить меня сюда.

– Тебе вредно так нервничать…

– Единственная, кто меня нервирует, – это ты, – резко бросила я.

Она впилась ногтями мне в предплечье, еще сильнее сжав руку.

– Ты себя угробишь, и разгребать последствия буду не я.

– О? – Я иронично приподняла бровь. – Признайся, милая, разве не ты всегда первая разгребаешь последствия? Ты ведь не ищешь легких путей.

Ее губы исказила гримаса, прежде чем сложиться в деланную улыбку, а сузившийся взгляд стал острым, точно лезвие, уловив новое движение в толпе.

– Вы видели венки на северной стороне? – восторженно спросила Аделина, подтягивая жемчужно-белые перчатки выше на запястья.

– Ты же знаешь, что я думаю об украшениях, – буркнула я, выуживая сигарету из сумочки.

– Мы знаем, что ты думаешь о любых лишних тратах, – заметила Ребекка, сжав мне плечо, и на ее губах дрогнула лукавая усмешка. – Мы можем сами сделать венки. На нашей территории растет несколько хороших пихт.

– Дайте Алине передышку, вы же знаете, рукоделие – не ее конек, – ущипнула Ребекку за руку Аделина.

– О! Мы могли бы добавить ленточек, если попросим у Корделии обрезки, – предложила Фиби.

– Вы хоть что-нибудь из еды на эту неделю купили? – перебила я, затягиваясь сигаретой.

– Пока нет… – нетерпеливо поправила чепец Аделина.

– Разве это не важнее украшений? – пробормотала я, чиркая новой спичкой, чтобы сделать еще одну затяжку.

– На этой неделе будем варить рагу. Мне нужно лишь немного трав, остальное привезет отец из лавки. Там как раз доставили свежую свинину.

– Свинина, – сморщила нос Фиби.

– Ты ведь не будешь ее есть, так на что ты жалуешься? – приподняла бровь Ребекка.

– Мне не нравится ее привкус в крови, – проворчала Фиби.

Сзади донесся тихий, едва различимый на фоне рыночного гама и болтовни Фиби, шепот. Фиби, Ребекка и Аделина синхронно отвели взгляды, инстинктивно сбившись в кучку, словно испуганные гуси.

– Едва ли мы обязаны улавливать твой мышиный шепот, – произнесла Фиби, с трудом пряча усмешку, пока Ребекка, фыркнув, отворачивалась, пытаясь подавить смех.

Я обернулась через плечо.

Эдит стояла – и надо признать, выглядела несколько смущенной, – крепко сжимая корзинку.

– Я не хотела мешать.

Рядом послышался сдавленный хохоток, и я резко повернулась к девушкам. Они тут же прикусили губы и щеки, делая вид, будто и не перешептывались. Лишь тихое щелканье языком, которое издавала Фиби, выдавало их.

– Я, пожалуй, пойду…

– Нет. Идем со мной, Эдит. – Я сделала шаг к ней, протягивая руку и будто создавая незримую нить между нами, чтобы она пошла рядом.

Я успела бросить убийственный взгляд в сторону Фиби, прежде чем Эдит поспешила за мной, едва поспевая: один мой шаг равнялся двум ее.

– Я правда могу пойти своей дорогой, раз вы заняты…

– Они действовали мне на нервы. – Я затянулась последним клочком тлеющей бумаги, прежде чем швырнуть окурок в снег.

– Кстати о нервах… – начала Эдит, роясь в своей корзинке и доставая оттуда маленькую баночку.

– Что это?

– Рождественский подарочек. – Эдит улыбнулась, и на ее щеках заиграл нежный румянец.

Я подняла баночку. Внутри – мелкие засушенные цветы, припорошенные теплой золотистой пыльцой.

– Это мне?

– Я-я слышала, ты не спишь. – Эдит сияла от возбуждения. – И, прежде чем ты скажешь что-то… Я ничего не потратила!

– Мы и так слишком много крадем из больницы.

Мои слова едва не заставили ее споткнуться на ровном месте.

– Но мы ведь и многое отдаем больнице. – Ее голос дрогнул от неуверенности. – Я просто подумала…

Эдит прикусила внутреннюю сторону щеки, не в силах выговорить то, что хотела.

Я притянула девушку к себе, обвив ее плечи руками.

– Спасибо, – сказала, мягко сжав ее хрупкое тело, прежде чем она успела погрузиться в тревожную тираду. – Я попробую сегодня же.

Одного лишь «спасибо» хватило, чтобы успокоить эту пугливую душу.

Эдит действовала из лучших побуждений, даже если это было вторжением в мое личное пространство.

– Я сделала что-то не так? – пробормотала она в мой плащ.

– Нет, нет. Просто все на взводе. Праздники и все такое. – Я взглянула на нее сверху вниз. – Как ты держишься?

– Тоже не могу найти в себе сил уснуть. Могу составить тебе компанию, если зажжешь эту траву. – Она вдруг подняла взгляд. – У меня есть идея для эксперимента, если ты не против.

– Эксперимента? – Я приподняла бровь. – Я же говорила, мы не можем позволить себе ничего, что слишком сильно отклоняется от нашей обычной прак…

– Для него не потребуется больше людей, только я. Я справлюсь! Прелесть задумки в том, что для него, собственно, не нужно никаких материалов…

– Алина! – донесся через весь рынок крик Фиби.

Компания собиралась у выхода, готовая отправиться в обратный путь.

– В другой раз, Эдит, – пробормотала я, кивнув ей, и мы направились к остальным.

Даже издалека было видно, как багровое пламя негодования пылало на лице Фиби, выдавая ее раздражение с предельной ясностью. Прятать чувства было не в ее характере, и с самого начала было очевидно, как она относится к Эдит. Хотя к остальным она никогда не проявляла такой нетерпимости. В лучшем случае – капризность. Но эту проблему я решила оставить на потом.