– Еще один? – Я ткнула бледный труп носком сапога. – Третий за этот месяц.

– К сожалению. – Ребекка поправила хватку на рукояти топорика.

Тело еще дергалось, но было несомненно мертво. Его голова лежала в трех метрах от того места, где должна была крепиться к туловищу, оставив в снегу дорожку черной жижи от своего пути.

Тело было бледным и тощим даже для взрослого мужчины. Одичавшие падшие имели очень характерный вид – будто что-то пожирало их изнутри, а нервы напряжены настолько, словно сделаны из пороха. Даже с отсеченной головой его высохшие и скрюченные губы дергались, а кожа стягивалась на черепе.

В последнее время у нас возникла проблема с падшими. Лишь поселившись здесь, мы смогли в полной мере оценить, насколько разрушительным может быть недавно обращенный падший, если у него нет доступа к Логовам для кормления. Они походили на животных, готовых поживиться чем угодно. Если бы падший ежедневно потреблял кровь в Логове, он, возможно, мог бы стать вполне функционирующим членом общества.

По крайней мере, так утверждают другие вайперы. Они говорят, что, если падший не ест, недостаток питания начинает уничтожать его мозг, опустошая органы и вгоняя его в безумие. Вот почему даже сытый падший редко доживал до тридцати, а до пятидесяти – лишь в единичных случаях, если фанатично следил за своим состоянием. По этой причине вайперы предпочитали обезглавливать людей, убитых во время кормления, если это не Гости, поскольку у Гостей такой проблемы при обращении не возникало: у них все нужные части скрыты глубоко внутри тел.

А главный закон в их мире – это, безусловно, скрытность.

Учащение подобных случаев меня беспокоило. Особенно с домом, полным Гостей.

– Пока никому об этом не говори, – пробормотала я. – Поищу информацию. Не знаю, из какой Гильдии они приходят, но я разберусь.

– Ты уверена, что хочешь скрывать такое? – Фиби подняла на меня взгляд, присев рядом с телом. – Я бы поняла, если бы это был один раз в несколько месяцев, как раньше, но сейчас они появляются слишком часто.

– Вероятно, это одна и та же группа. Кто знает, может, этот был последним. – Я перешагнула через тело, чтобы рассмотреть его получше.

Девушки обменялись взглядами без единого слова. Я знала, что им не нравится скрывать что-то от Гнезда, но мы пострадаем куда сильнее, если будем дергаться по каждому поводу или потеряем голову.

Ребекка нахмурилась, взвалив топорик на плечо и переминаясь с ноги на ногу в ожидании моих указаний. Хотя все любили высказывать свое мнение, у них никогда не было готового плана действий. Для нас крайне важно уметь предвидеть события на несколько шагов вперед.

– Оттащите его к реке. Этот не наш, так что ничего страшного, если мы уберем его с нашей территории. – Я толкнула вялое плечо трупа носком сапога, проверяя, не дернется ли оно снова.

Ребекка кивнула, но напряжение в ее челюсти сказало мне, что насчет дальнейших действий мы во мнении не сходимся. Фиби поправила ремень ружья на плече, выпустила облачко морозного дыхания и нахмурилась.

– Я зайду сегодня к Генри, проверю, не было ли в морге больше работы, чем обычно. – Я надавила на затылок, пытаясь размять затвердевший узел в плече.

– Ты ему уже рассказала? – Взгляд Фиби резко устремился на меня.

– Рассказала что?

– Про падших, про вайперов. Неужели ему не интересно, что все это такое?

– Даже если расскажу, он не поверит. – Я пожала плечами. – Генри человек практичный, слишком аналитичный для своего же блага.

– Звучит знакомо, – фыркнула Ребекка.

Уголок моего рта дрогнул в слабой улыбке, но она тут же исчезла, когда я посмотрела на голову падшего, бессмысленно уставившуюся в нашу сторону. Челюсть отвисла, склонив голову вправо, пустые глаза смотрели сквозь нас.

Одного я никогда не могла понять: как нечто, способное ощущать всю гамму человеческих чувств, оказывается полностью ее лишено? Для меня не было худшего посмертия, чем превратиться в то, что я ненавидела больше всего. Люди часто мечтают исчезнуть, лишь бы не брать на себя ответственность за свою жизнь. Но я не могла представить большей боли, чем пустота, которая наступает, когда становишься лишь оболочкой своего прежнего «я».

Квартира над магазином была предназначена не только для работы с субъектами. Большую часть времени в лаборатории я занималась множеством других задач: дистилляцией яда, выпариванием токсинов или просто изготовлением сальных свечей.

Сегодня мне предстояло обработать кровь, добытую несколько ночей назад. Процесс был проще, чем приготовление экстракта из растений, хотя и этим я тоже занималась. Использовать кровь вайпера в качестве яда безопаснее – ее не отследить, и для убийства человека требовалось совсем немного. При разбавлении иссиня-черная жидкость, рассеиваясь, приобретала почти фиолетовый оттенок. Вторую половину объема я оставляла для исследований.

Эту кровь продавали как средство от вредителей – для чего она, кстати, работала превосходно, – хотя многим была известна и ее темная сторона: устранение неугодных мужей и прочих подобных мужчин.

Хотя помогать тем, кто попал в ужасное положение, было благородно, меня больше радовало новое направление моих исследований.

Работая со слюной, кровью и ядом вайпера, я научилась снимать боль, принося в мир не только смерть, но и облегчение. Слюна являлась исключительно целебным средством, но мы еще не нашли лучшего способа добывать ее в нужном количестве. Яд служил отличным болеутоляющим, однако его использование было рискованнее и имело больше побочных эффектов, пусть собрать его получалось чуть проще, чем слюну.

Зато крови было предостаточно. Единственная легкая часть процесса.

В ходе исследований я выяснила, что если в растворе содержится менее пяти миллилитров яда, он не обратит субъекта, даже если тот умрет. Хотя риски обращения были серьезны, средства работали против большинства болей – от артрита и женских недомоганий до тех, что сопровождают тяжелые травмы, превращая нечто столь ужасное, как ощущения от ампутации, в легкую пульсацию. Как бы я ни презирала уловки торговцев-шарлатанов, это и вправду был чудодейственный эликсир.

Моя беда была в том, что я привыкала к нему – и снаружи, и изнутри. Я начала гнать для себя более крепкий раствор, хотя другим ни за что не посоветовала бы такого. Проблему я осознавала, но решить ее можно было и позже. Лишь это снадобье избавляло меня от гнетущего чувства, что мое существование на этой земле, в этом городе, в этой самой лавке лишено всякого смысла.

Сами эти чувства были мне чаще всего непонятны – никаких причин для такой тоски не наблюдалось. Теперь у меня была семья, друзья и любовь, способная растопить даже самое холодное сердце. Так отчего же мое сердце ныло, словно булыжник, вмерзший в мартовскую наледь?

– Ты готова?– донесся снизу голос. Фиби.

– Заканчиваю! – крикнула я, убирая использованные иглы в ящик верстака. Я спустила рукава, затем сделала долгий, глубокий вдох, чтобы собраться.

Эдит и Фиби сидели рядом друг с другом на передней скамье повозки в ожидании. Повозка качнулась под моим весом, когда я вскарабкалась в кузов и уселась позади них.

Некоторые вещи оставались неизменными. Существовали традиции, которые чтились словно святыня. Для меня и Фиби такой была наша утренняя прогулка. Лишь недавно она стала допускать на эти маленькие променады гостей. Обычно с нами гуляла Эдит, но лишь потому, что ее участие считалось важным. Она была созданием пугливым, не слишком удачливым в заведении друзей – что я понимала, как никто другой.

Парк, который мы посещали, был тихим. Множество тропинок для прогулок, скамейки, разбросанные вдоль воды, чтобы любоваться видом, а если хотелось пройтись дальше – каменные мостики, откуда весной можно было смотреть на воду и кормить утят.

Зимой же выбор развлечений сужался: ни уток, ни красок, ни цветов. Я пыталась полюбить зиму, но она казалась мне слишком печальной. При всей моей мрачной одежде я ценила краски и звуки природы. Неоткуда стало красть черенки растений, некому петь мне по утрам. У меня оставались вороны – прелестные создания, когда дело касалось уборки беспорядка.

Эти прогулки были нужнее скорее Фиби, нежели мне. Так она пыталась сохранить крупицы того, что осталось от прошлой, нормальной жизни. Порой я видела, как она скучает по прежним временам, когда был смысл держать марку и пользоваться лучшими благами жизни.

Она каким-то образом умудрялась и сейчас следовать своим изысканным вкусам, даже при скромном бюджете. Сегодня на ней была шерстяная юбка и подходящее пальто глубокого пурпурного цвета с отделкой из белого кролика. К ним прилагалась муфта из того же меха.

На Эдит был зеленый прогулочный костюм с подходящей пелериной. Меховая оторочка естественного коричневого цвета обрамляла рукава и ворот. Сегодня она обошлась без головного убора, хотя обычно предпочитала прятать золотые кудри под шляпку в тон отделке пальто.

Две пары изумрудных глаз уставились на меня, словно ожидая ответа.

– Ты что-то спросила? – Я затянулась сигаретой из длинного тонкого мундштука.

– Я спросила, не могли бы мы сыграть в «Грязного Санту[2]» на Рождество. Девочкам будет приятно, – сказала Фиби.

– Не вижу причин отказывать. – Я пожала плечами.

– Ты словно затерялась в мыслях, – сказала Эдит, шагая справа от меня.

– Я много думаю, и часто. Я полагала, для этого и нужны прогулки.

– Ты проводишь больше времени в своей голове, чем с живыми собеседниками. – Фиби уцепилась за мою левую руку.

Я снова поднесла мундштук к губам, глубоко вдохнула и медленно выпустила дым. Погода скорее навевала сон, чем желание гулять. Хотя, судя по тому, как тепло мне становилось под платьем, я, пожалуй, могла бы заснуть прямо в сугробе – было так уютно.

– Когда ты собираешься рассказать остальным о нашей… проблеме с паразитами? – Фиби изящно приподняла бровь.

– После праздников, – ответила я.

– Ты имеешь в виду падших? – вставила Эдит, глядя поверх меня на Фиби. – Они не больше паразиты, чем ты или я. Это не их вина.

Ну вот, началось.

– Ну, мы не разрываем людей на части с таким безумием. – Бровь Фиби дернулась. – Мы чистокровные. Они же просто обращенные.

– Я была обращена.

– Но ты цивилизованна и разумна. К тому же ты была Гостем.

– При чем тут быть Гостем? Ну ты и пуристка.

– Их не должны были обращать. Медовые Гости – это другое. Превращать обычных мужчин и укорачивать их и без того короткую жизнь – жестоко.

– Они же как дети, их можно воспитывать, указывать им путь, показывать, как жить в то малое время, что им осталось.

– Дети, которые могут разорвать любого так же легко, как свежий теплый хлеб из печи.

– Хватит, вы обе. – Я сузила глаза, посмотрев на Фиби.

– Ты встаешь на ее сторону? – ахнула та.

– Я ни на чью сторону не встаю. Хотелось бы избежать политики на наших прогулках. – Сигарета догорела, от нее осталось больше пепла, чем бумаги.

– Я же говорила, что мне не нравится, когда ты так о них говоришь. Ты испытываешь отвращение совсем не к тому. У них ведь нет никого, кто показал бы им, как это контролировать, – продолжила Эдит.

– Может, тебе самой им показать, раз ты так обожаешь благотворительность?

– Нет, – оборвала их. – Я едва могу прокормить вас двоих, у нас больше нет места, чтобы брать новых людей, а для тех, кто уже есть, комнат почти не хватает. Прекратите.

Девушки уставились друг на друга, но, к счастью, больше не проронили ни слова на эту тему.

– Я думаю насчет гуся на Рождество, – нарушила я тишину. – Можем позволить себе несколько крупных, еще фруктов и вина.

– Мне нравится эта идея, – промурлыкала Эдит. – Можно выделить немного денег на новый цилиндр для фонографа? Я бы хотела купить с рождественскими гимнами! Для атмосферы, конечно.

– Можно. – Я взглянула на Фиби, которая по-прежнему молчала. Она была погружена в свои мысли. – Фиби?

– М-м? – Она моргнула, глядя на меня.

– Что думаешь насчет подарков?

– Может, каждому выделить немного денег, вытянуть имена из шляпы и купить или сделать подарок тому, кто выпадет? Было бы весело, как мне показалось, хотя, возможно, это глупо. – Она покраснела. Что-то ее беспокоило. Она всегда сомневалась в себе, когда ее разум был занят чем-то другим.

– Думаю, это прекрасная идея. Так никто не останется в стороне. – Я подтолкнула ее локтем. – Ты в этом эксперт. Я не знаю, как организовывать вечеринки, разве что в состоянии решить, какие рюмки к какому ликеру подойдут.

Эдит рассмеялась моему замечанию, а Фиби ответила легкой усмешкой. Для меня этого было достаточно.

– Как насчет того, чтобы поглазеть на витрины? Мы уже прошли весь парк. Идемте, – сказала я, когда мы свернули на пешеходный мостик, и при выходе из парка перед нами открылась улица.

Толпа на тротуарах густела – деловитые прохожие, парочки, гуляющие без цели. Мы направились на нашу любимую улицу, чтобы полюбоваться витринами.

Фиби всегда задерживалась у одной меховой лавки, что ей нравилась, хотя мы и обещали не привязываться к чересчур материальным вещам. Однако это не помешало мне спросить у скорняка, сколько кроликов нужно подстрелить, чтобы получить целую шубу. Ответ был: около тридцати – на полный комплект чего угодно.

Мы внушали себе, что будем рациональны и станем воздерживаться от покупки всяких безделушек. Любой здравомыслящий человек заподозрит неладное, если у нас накопится слишком много дорогих вещей.

Пока я наблюдала, как Фиби изучает витрины, Эдит дернула меня за рукав.

Я взглянула на нее. Ее глубокие зеленые глаза тревожно смотрели на меня снизу вверх. Эдит с трудом просила о чем-либо. Она не была создана для конфронтации, но могла настоять на своем, если дело ее действительно волновало.

– Не хочу быть назойливой, но мы могли бы поскорее отправиться домой? Я бы хотела покормиться перед сменой, если это возможно. – Она прикусила губу, взгляд на мгновение метнулся к Фиби.

– Ах да. Я забыла. Этот квартал пройдем и отправимся домой, – заверила я ее.

Она улыбнулась и кивнула, взяла меня под руку и прижалась головой к моему плечу, пока мы шли. Нежная душа, с золотым сердцем. В отличие от меня, Эдит была из тех людей, что дали бы второй шанс даже бешеному медведю.