ПРИЗРАК

Кузов мобиля почти вибрирует, артефакт двигателя звенит, работая на полную мощность. За окном пейзаж превращается в сплошную смазанную картинку от увеличивающейся скорости.

Не могу вспомнить, когда в последний раз гнал так быстро. Когда скрывался от Рутила? Он послал за мной целый отряд… Вот только сейчас никто не гонится за мной с намерением убить. И с каким бы усердием я ни давил на педаль, вынуждая кристалл под капотом высвобождать магию и ускорять движение, сбежать от собственных мыслей не удастся.

В голове целая какофония, подкрепляемая визгом шин при вхождении в поворот и тяжёлым хриплым дыханием. Звучание хаотичное, лишённое красоты и абсолютно бессмысленное, как и мой поступок. Уже сам не понимаю, чего хотел достичь… Изначально идея показалась хотя бы немного разумной, а потом…

Руки сжимают руль так, что пластик жалобно трещит. Приходится ослабить хватку пальцев. Пальцев, которые недавно были внутри Дикарки…

Воспоминание о ней выбивает из лёгких воздух. Я судорожно пытаюсь снова втянуть кислород, но делаю лишь хуже, потому что начинаю улавливать её запах. А может, он только чудится мне? Этот сладковатый, тёплый женский аромат, порочный и манящий одновременно…

– Грязь! – вслух прерываю я поток эпитетов. – Это грязь! Ты… Ты предлагал, наказать… Ты!

Я смотрю в зеркало, закреплённое у лобового стекла. Серая радужка глаз Нико сверкает пурпурным, выдавая того, кто прячется за обликом. Всё это очередной маскарад, но здесь притворяться не перед кем.

– Поговори же со мной! – требую я.

Но тот, другой я, который так настойчиво предлагал извращённое наказание для Дикарки, молчит. Легко представить, как он улыбается: хищно, с издёвкой. Мы, похоже, впервые играем за разные команды…

– Ты часть меня, ты должен помогать, а не… не…

Слова никак не подбираются, а проезжающие мобили сигналят, недовольные тем, что в спокойствие дорог вмешивается нарушитель. Ещё немного и придётся оправдываться перед полицией за превышение скорости. Только этого не хватало! Приходится замедлиться и свернуть в тесный грязный проулок, заваленный мусором. Здесь темно и по обе стороны – глухие стены. Зато нет знака, запрещающего парковку, да и магазинчики поблизости уже закрыты, едва ли тут меня потревожат, а я хотя бы успокоюсь… Надеюсь.

Двигатель будто бы выдыхает с облегчением, когда его глушат. Это мобиль Нико, а тот едва ли устраивал на нём гонки. Я же болезненно стону, откидываясь на спинку сидения и прикрывая лицо ладонями, но лишь для того, чтобы в нос тут же ударил запах Дикарки.

– Да что б тебя, сука! – рявкаю я, отодвигая руки и пялясь на них, как на предателей.

Пальцы кажутся слишком холодными, потому что всё ещё помнят, как их согревало тело Дикарки, как тепло и мягко может быть… Я жмурюсь, но это не слишком помогает, скорее наоборот. Теперь отчётливее воспоминание о том, как Юна прижималась ко мне, как двигалась, как цеплялась за меня, когда кончала…

А я… Я поддался этому безумию! Всё из-за проклятой Дикарки! Она болезнь, а её скверна едкая, как кислота, прожигающая плоть. Это из-за неё в темноте под веками невозможно больше воссоздать светлый образ чистой и идеальной Музы, мученицы за невероятный талант. Она достойна поклонения, она звучит почти нереально, каждая нота, которую она берёт, каждая модуляция – безупречны! И все мои чаяния должны быть направлены на то, чтобы уловить арию совершенного существа, а до того лишь вновь и вновь воспроизводить её голос в мыслях…

Но вместо песен Музы я слышу только звуки, которые издавала Дикарка. Которые я сам из неё извлёк…

О, эти звуки!

Я медленно, почти против воли, подношу ладони к лицу. Знаю, что нельзя, знаю, что это сильнее запачкает меня, но всё равно втягиваю запах Дикарки.

Она всё ещё здесь. Она на моей коже, в каждой поре. В меня въелись её жар, желание и похоть… Трудно забыть о том, как она текла, будто расплавленный воск, обжигая. И я словно всё ещё там, на той грёбаной кухне, а её стоны звуками вонзаются в меня, становясь навязчивой мелодией.

Ширинка натягивается, под тканью подрагивают ксены, которые пытаются раскрыться. Я опускаю стекло бокового окна мобиля, впуская вонь из ближайшего бака. Это отрезвляет, напоминая о том, что Дикарка тоже всего лишь воняющий мусор!

Она посмела угрожать, замахиваться ножом, считать, что действительно способна противостоять мне. Мне! Высшему существу! Унижение, подчинение, демонстрация силы и власти – вот что выжгло бы глупую веру в то, что какая-то дрянь может противостоять, такому, как я. О нет! Она забыла, где её место – на коленях…

Ксены дёргаются, стоит только воображению нарисовать картину покорной Дикарки у моих ног. И я закусываю губу, ощущая привкус крови во рту. Боль должна притупить похоть, но вместо этого усугубляет положение.

– Сука, это она виновата! – рявкаю я, ударяя по рулю несколько раз, чтобы хоть куда-то выплеснуть гнев.

Что со мной? Простуда? Лихорадка? А что, в юности я часто болел, особенно тем, что касалось дыхательных путей, значит, мог подхватить что-то и теперь. Да и в последние дни слишком часто ношу кожаные маски, мешая регенерации и ослабляя организм. Вот и объяснение! Всё так! Я брежу из-за поднявшейся температуры, и вовсе не вожделею Дикарку.

Нет никакого влечения. И не было. На кухне, когда мои руки трогали её, это было для наказания и доказательства моей силы. Я решился на эту затею вовсе не из-за того, что мои пальцы покалывало от желания ощутить кожу Юны без барьеров, просто почувствовать её…

– Нет-нет-нет! Она низшее существо. Низшее существо. – Это почти мантра для меня. – Она никчёмный фальшивящий инструмент…

Инструмент, который оказался на удивление послушным. Я извлекал музыку из того, что даже не должно было петь. Расстроенный инструмент звучал, реагируя на движения моих пальцев. Это вовсе не похоть и не слабость, а лишь доказательство мастерства, не так ли?

Это я заставил Юну выдать правду. Она старалась сдерживаться, пыталась сопротивляться, пока наконец не сдалась, и из неё не потекла идеальная мелодия. Я помню каждую ноту, паузу и крещендо перед пронзительным финальным аккордом…

Голос Дикарки всё ещё в моих ушах. Это одновременно мучительно и восхитительно. Всё тело потряхивает от охвативших меня эмоций, сдерживать себя становится не просто трудно, а болезненно.

Я резко отодвигаю сидение от руля, откидываясь на спинку и судорожно расстёгиваю ремень и ширинку. Воспоминания о Дикарке всё ещё яркие. Руки помнят, как сминали её мягкую грудь, как скользили под бельё…

Ксены вырываются первыми, раскрываясь полностью. Они подрагивают, пытаясь найти партнёршу, чтобы зацепиться и притянуть её ближе. Пальцы смыкаются вокруг члена, посылая короткую вспышку облегчения. Однако я знаю, что этого недостаточно. Выдох почти режет мне губы, он хриплый и сдавленный, полный стыда, неизбежности и… жажды большего.

Закрыв глаза и откинув голову, я одной рукой придерживаю ксены, другой двигаю по члену и думаю о Дикарке.

О Юне…

Её запах то ли в фантазии, то ли до сих пор ощущается в реальности, не знаю, да и мне всё равно. Я думаю о том, как она хныкала, как двигала полными бёдрами навстречу моим пальцам, подстраиваясь под ритм, выпрашивая большего…

Протяжный стон вырывается изо рта, наполняя салон мобиля похабными звуками. Это недостойно высшего существа. Я опорочен ею, но как же это невообразимо приятно!

Дыхание сбивается, движения становятся резче. Мне просто нужна разрядка, чтобы не сойти с ума. И до́лжно думать о той, что достойна, о Музе, однако это осквернит её светлый образ, так что я продолжаю представлять Дикарку…Представляю её униженную на коленях или разъярённую прямо на мне, а грудь, которую я так бесстыдно лапал, могла быть перед глазами…

Мой слух идеален, но даже он почти верит, что всё ещё слышит сдавленные стоны Юны, ей вскрики, звучавшие для меня…

Только для меня.

Она знала, кто я: Призрак, одна из тайн театра, тот, кого она так ненавидит, кого буквально пыталась проткнуть грёбаным ножом. Едва ли смогу ответить, специально ли я развернул Дикарку спиной, чтобы она не видела проклятого лица Нико. Ненастоящего меня. Не хотел, чтобы она запоминала другого? Ревновал? Понятия не имею, но точно получал удовольствие, думая о том, что Юна в курсе, кто делает это с ней. Кто заставляет её звучать, отзываясь на каждое движение пальцев с такой безупречной точностью…

Темп нарастает, я задыхаюсь от наслаждения. Напряжение поднимается откуда-то из живота, перехватывает горло. Я на грани, почти…

Её лицо, тёмные глаза, волосы в тугой косе, тепло её тела, жар её киски и этот проклятый вскрик… Он был громким и неприличным, он был… прекрасным. Возможно, самый совершенный звук, который я когда-либо слышал.

Мой собственный голос вторит тому, из воспоминаний. Я кончаю с глухим стоном, чувствуя, как ксены напряжённо вцепляются в руку, пачкаясь, как и мои штаны…

Пик наслаждения быстро исчезает, уступая место стыду. Что я наделал? Что сотворил? Это мерзко и глупо, а каждая мысль, проскользнувшая в моём разуме, оказывается предателем, тянущим на самое дно.

Вокруг всё ещё никого, проулок пуст. Хорошо, что нет свидетелей моего унижения и нравственного падения. Однако остальное… Я нервно копаюсь в бардачке, вытаскивая салфетки и вытирая всё, что могу. Мне нужно снять с себя чужую кожу, может, с ней получиться и стянуть эту вспыхнувшую одержимость образом проклятой Дикарки?

***

После ванной и возвращения к естественному облику я наконец испытываю облегчение, словно очистил не только тело, но и разум от грязи. Однако даже мысленно опасно возвращаться к любому из моментов вечера. Слишком много внимания для недостойной.

Вероятно, чуть позже придётся всё же понять, что послужило причиной моего поведения. Было ли случившееся последствием долгого воздержания? Кажется, последний раз я пытался заняться таким с какой-то девушкой из клуба, ещё когда служил Рутилу… Удовольствия от этого было немного. А уж пытаться самостоятельно удовлетворить себя я мог только в подростковом возрасте, когда бушевали гормоны.

Так что не уверен, что причина в этом. Я никогда не ощущал особого влечения к подобным занятиям. Частично из-за того, что это и без того марало прекрасный образ театра, частично из-за собственного происхождения, а ещё из-за шрамов… Да и высшему существу не пристало опускаться до такого! Это то, чему предавались глупые и ничтожные твари, как тот же Рутил и его прихвостни. Я же всегда был другим, непохожим на остальных, хотя когда-то даже хотел влиться в компанию, стать своим, но очень быстро за это поплатился…

Моя рука невольно тянется к лицу, на котором навсегда отпечаталась боль… Больше всего пострадала правая сторона, потому что я лежал на боку, а позже меня перевернули спиной… Позвоночник мгновенно отзывается болью, напоминая о том, насколько сильно его изувечили. Не видел сам, но наставник говорил, что части у поясницы просто не было, только дыра и раздробленные диски вместе с рёбрами…

– Но ты точно был для них невкусным, если тебя это утешит, – иногда шутил наставник. У старика своеобразный юмор.

Шрамы покрывали всё моё тело, борозды проступали везде, где были получены глубокие раны. То, что я выжил было чудом, в том числе чудом регенерации тёмных эльфов. Я провёл без сознания почти три декады, меня даже предлагали убить, чтобы не мучался. Отец, конечно, не дал…

Горечь воспоминаний оседает во рту, окончательно стирая другие размышления, которые теперь кажутся не стоящими внимания. Я же натягиваю перчатки и шлем, а после забираю фляжку с водой и иду по подземелью к знакомой металлической двери пыточной.

Внутри мало что изменилось, правда, стало посвежее. Пространство всё ещё освещено, орудия пыток в немой угрозе висят на стенах, а еда разбросана по полу. Надо бы её убрать, скоро она совсем стухнет, однако пока я просто перешагиваю через неё, ударяя фляжкой по прутьям и закидывая её внутрь.

Нико вздрагивает и разворачивается, щуря глаза. Всё это время, он лежал на полу клетки, свернувшись и прикрыв лицо от света рукой. Теперь же он опасливо тянется к фляжке, облизывая губы. Открывает её, нюхает и настороженно поглядывает на меня.

– Там яд? – глухо спрашивает он.

Я хмыкаю, думая, что это неплохой вариант, если правильно подобрать отраву. Теперь этот жалкий человечишка бесполезен. План провалился, толком не начавшись, а участие Нико больше не требуется. Надёжнее всего убить его, выставив всё самоубийством, надо только понять. Как лучше это сделать. Однажды я уже поторопился, с Олавом Трулсом.

Он был одним из немногих, кто тогда помнил меня. Сейчас в театре, кажется, не осталось никого из старой гвардии, кто знал бы мою тайну, разве что… В любом случае Олав помогал Эрику до последнего. Он руководил вывозом из подвалов мебели и любых намёков на ночную жизнь театра. Я не был достаточно осторожен и выдал местоположение одного из входов в подземелья, о которых знали очень немногие. Меня заставил действовать риск: риск потерять своё логово под театром – мой дом.

Я всегда предпочитал удавку, а накинуть её на шею человека было куда проще, чем на шею Иного. Олав умер быстро. Даже слишком… А я спешил, из-за чего сделал всё неаккуратно: подвесил тело на верёвке, завязав не совсем обычный узел… Он выдал авторство лишь одному человеку, единственному, кто также легко бродил по подземельям театра – Эрику Крюгеру. Он даже не злился на меня за то, что я убил Олава, отдал мне бейджик того на память вместе с верёвкой и ещё имперскими чертежами театра, хранившими в себе секрет коридоров под зданием.

Эрика я тоже в какой-то степени считал своим наставником. В конце концов, он научил меня играть на музыкальных инструментах и даже петь. Узнав о своей отставке, Эрик разозлился. На него повесели всё, в чём он был виновен и нет, но обещали ему отстать, если он добровольно уйдёт на покой. У него не было вариантов отказаться, но он всё ещё хотел отомстить хоть как-то, подозреваю, потому и скрыл ото всех наличие подземных лабиринтов под театром. Вероятно, надеялся, что я буду терроризировать тех, кто придёт на его место… Не знаю, чего он хотел, а навещать его из любопытства не собираюсь.

Ещё до отставки Эрика я уже начал скрываться от остальных, а после моя осторожность лишь усилилась, потому я и прибег к врождённой способности метаморфа. Конечно, надевать кожу Олава было бы опрометчиво, да и проблематично. Тёмные эльфы могли менять и рост, но это слишком энергозатратно, особенно для меня. Так что пришлось просто выбрать высокого мужчину из работников театра и иногда цеплять бейджик, в который местные служащие всё равно никогда не вчитывались.

– Ладно… – судорожно выдыхает Нико, припадая к фляжке. Он жадно пьёт воду, осушая ёмкость.

– Это было тебе на пару дней, – издевательски замечаю я, дождавшись, когда в его рот упадёт последняя капля.

Нико покашливает, испуганно раскрыв глаза.

– А если… если я соглашусь отвечать на вопросы? – осторожно спросил он.

Надо же, уже готов договариваться, жаль, что слишком поздно. Теперь его повести о жизни сгодятся лишь на то, чтобы эффективнее подстроить самоубийство. Упоминать это напрямую не стоит, лучше сговорчивый пленник.

– Тогда в клетке больше сидеть не будешь, – обещаю я. И это даже не ложь.

Нико закусывает щеку и хмурит брови, опустив взгляд. Он явно взвешивает все за и против, а я не дожидаюсь его ответа и ухожу. Беседовать с ним и уговаривать нет ни сил, ни желания.

Нужно привести мысли в порядок. Произошедшее серьёзно беспокоит. Это нетипичное для меня поведение. Я с юности привык держать себя в узде, всегда понимал, что мне чужды увлечения тёмных, росших рядом. Походам в клуб с полуголыми женщинами я предпочитал посещение постановок, на которые у меня всегда был проход с подачи Эрика. Сначала он делал это из жалости, а позже, надеясь на некоторую помощь…

Я заворачиваю в кабинет, устало стягиваю шлем и кладу его на стол, на котором выложены изображения Музы. Каждое почти произведение искусства, естественно. Иначе и быть не может. Пальцы, затянутые в перчатку, ласково проводят по лицу, отпечатанному на плотной бумаге, по золотистым волосам… Она немного напоминает маму…

Я резко убираю руку, словно ошпарившись. Никогда не думал об этом, но сейчас… У мамы тоже были светлые волосы и чудесный голос… Когда она не визжала, как истеричка, разумеется.

– Нет, Муза вовсе не такая, – фыркаю я.

Мой взгляд скользит по изображениям. Трудно отрицать, что Ковентина и моя мать имеют похожий типаж внешности, в отличие от… Дикарки. Я натыкаюсь на лицо последней, отпечатанное на плотной бумаге. Изображение, вытащенное из мусорки в квартире Юны, лежит на самом краю. С него на меня пялятся карие глаза.

А может, тогда, на кухне, я развернул Дикарку от себя, чтобы не видеть эти глаза? Они как две бездны, в которые слишком легко упасть…

Раздражённый тем, куда уводят меня размышления, я мотаю головой и почти выбегаю из кабинета. Что со мной не так? Это усталость? Да, стоит больше отдыхать и поменьше таскать кожаные маски! Не так уж и сложно будет скрыться в кулуарах театра, просто нужно будет стать осторожнее. Однако это может помочь меньше изматываться и допускать дурацкие мысли.

– Верно, да, нужно достать чёрную маску, – бормочу я, кивая, – и поспать. Да… Не станет же Дикарка преследовать меня и во снах?