На этом история с первым идеальным убийством завершилась, а мне нужно было развеяться и провести время вдали от дома. Запихнув с большим трудом все пожитки Веры в «ниву», я поехал в Самару. Из своих вещей взял только пару комплектов одежды, ноутбук и желтое обмундирование курьера.
Выехал утром, а приехал к вечеру следующего дня, останавливаясь только на заправках и переночевать в Химках.
Протащившись через всю Самару, я прибыл на самую окраину города в поселок Красный Кряжок, прозванный местными жителями «Кореей». Ни то, ни другое название мне никогда не нравилось.
Возле одноэтажного дома из белого кирпича, огороженного зеленым забором, я вывалил весь Верин скарб и написал ей, чтобы поторопилась: местные цыганята, как сороки, уже начали поглядывать на туфли в стразах, платья в блестках и прочие мерцающие в закатном свете вещи.
Я переехал через железнодорожные пути и остановился около ветхого деревянного домика своего отца. На выцветшей табличке значилось: «Эльтонская, 13д». Никогда не понимал, откуда взялась буква «д». Ведь не было ни 13а, ни 13б, ни 13в, ни 13г. Я достал черный маркер, уже много лет лежавший в бардачке без дела, и дорисовал маленькую букву «а». Получилось «Эльтонская, 13ад». Вот теперь порядок.
Я толкнул незапертую деревянную дверь и зашел в небольшие сени. В нос ударил запах куриного навоза: после моего отъезда отец держал здесь с десяток несушек.
Следующая дверь, обитая дерматином, далась не так легко. Замок, видимо, проржавел, и ключ, который я так и не решился выкинуть за годы жизни в Питере, никак не хотел поворачиваться. Спасла «вэдэшка» – неотъемлемый элемент любого набора инструментов, как в автомобиле, так и просто дома.
Если бы я снимался в фильме большинства современных отечественных режиссеров, то по сценарию мне бы следовало посмотреть в камеру и торжественно произнести вышеуказанную фразу, держа сине-желтый баллончик так, чтобы отчетливо виднелась надпись: WD-40. Отличная получилась бы реклама. Все лучше, чем рекламировать водку и слабоумие.
Я вошел внутрь. Желтый короб бросил на пол в прихожей под дощечкой с крючками, на которых висели какие-то лохмотья, лет двадцать назад походившие на одежду. Прямо – небольшая кухонька. Налево – просторный зал, служивший также столовой и спальней. Хрипло щелкнул выключатель: электричества не было.
В хорошо освещенной дневным светом комнате пахло детством, пылью и ностальгией. А ностальгия отдает душевными муками, подвальной плесенью и перегнившими яблоками, рассыпанными по всему двору.
Я выглянул в одно из четырех окон: яблони уже отцвели.
В доме все было так же, как десять лет назад, когда я уехал в Питер: посреди комнаты – большой прямоугольный стол, слева – шкаф с книгами, диван и два окна, справа – огромная кровать родителей, за ней сервант с жалкими остатками посуды и фотографиями, потом моя койка, с мерцающими над ней разноцветными узорами ковра. В стене напротив входа еще два окна, а между ними огромный квадратный телевизор на тумбочке. На окнах белые занавески. На столе белая вязаная скатерть. На стенах побелка.
Я подошел к шкафу и провел рукой по корешкам маминых книг. Алигьери, Ахматова, Бёрджесс, Боккаччо, Булгаков, Воннегут, Гессе, Гомер, Гончаров, Грибоедов, Дарвин, Дик, Достоевский, Драйзер, Дюма, Есенин, Ильф и Петров, Киплинг, Купер, Ленин, Лермонтов, Маркес, Маркс, Маяковский, Набоков, Некрасов, Ницше, Оруэлл, Пруст, Рабле, Сартр…
Вот! То что нужно.
Я вытащил томик Жан-Поля Сартра. На синевато-серой обложке столбиком значилось: «Тошнота. Рассказы. Пьесы. Слова». Я читал его еще в школьные годы. «За закрытыми дверями» перечитывал не один раз, пока жил с Верой. Пришло время освежить в памяти «Тошноту».
Только я открыл первую страницу, как услышал скрип калитки, выглянул в окно и увидел парня с лицом мертвеца. Судя по тому, что двор и дом были в идеальном состоянии, вряд ли это чудо наведывается сюда часто. Значит, пришел ко мне.
Я положил книгу и вышел на улицу.
– Приветствую, – произнес я нейтрально.
– Здорово, – отозвался он, стараясь выглядеть максимально непринужденно и высокомерно, что получалось отвратительно. – Я Костя, брат Веры.
Безликие стоптанные кроссовки, синие джинсы, протертые временем, а не во имя моды, серый вязаный свитер. Лицо у Кости было опухшим и обвисшим, хотя сам он чуть ли не в два раза тоньше меня. Красные потухшие глаза, половины зубов нет. Я знал, что Косте чуть больше двадцати. Выглядел он словно труп сорокалетнего алкаша.
– Ты ко мне? – поинтересовался я.
– Да! Перед Верой извинись.
Он замялся. Хотел еще что-то сказать, но не хватило то ли смелости, то ли словарного запаса. А скорее всего, Костя был просто не в состоянии нормально разговаривать: его лицо, освещенное красными закатными лучами, бережно хранило отпечаток бесконечного похмелья.
У меня тоже не было желания общаться с Костей. Я закрыл дверь и вышел со двора.
– Обязательно, – бросил я, не оборачиваясь на незваного гостя, сел в машину и поехал в центр.
Самара. Город призрачных воспоминаний, надежд и разочарований. Примерно сорок лет назад мой отец бродяжничал по стране на мотоцикле, подрабатывал где придется, подворовывал что плохо лежало и жил за счет дам, которых легко охмурял. В Питере на одной из квартир, где собиралась местная богема, он познакомился с длинноногой блондинкой, моей будущей матерью.
На той же квартире они зачали меня. Бабушка была против этого союза и настаивала на аборте, но мать не согласилась и позволила отцу увезти ее в эту дыру, куда сейчас вернулся я. В Самаре они сыграли свадьбу. Она – в первый раз. Он – в третий.
Когда мне было двадцать пять, мать умерла, а отец с усиленным рвением принялся спиваться. Тогда я и переехал в Питер на квартиру к бабушке, а через два года не стало и ее. Я сошелся со своей первой женой, но спустя три года развелся и вернулся в Самару, чтобы развеяться.
Здесь я познакомился с Верой, поселившейся с родителями и младшим братом Костей на «Корее» после переезда из Сызрани. Через месяц я забрал ее в Питер, где, не прошло и полгода, мы поженились.
И вот я снова в Самаре. Круг замкнулся: бесконечно длинный змей, кусающий себя за хвост. Все повторяется. Мы бродим, и бродим, и бродим по кругу. Из поколения в поколение, как члены рода Буэндия.
Когда я уезжал, запомнил Костю живым юношей с сияющими глазами. Он носил модную одежду и мечтал стать диджеем. А стал ходячим мертвецом. Большинство моих друзей постигла та же участь: кто-то спился, кто-то умер, один знакомый четвертый раз на зоне, второй лишился ног от переизбытка наркотиков, третий ушел служить по контракту и не вернулся. Если бы я не свалил, тоже давно бы сгнил. Я это называю: забрал район.
Отец же мой только пил, поэтому дожил до семидесяти и умер полгода назад. Костя, видимо, травится чем-то посильнее.
Я остановился на улице Куйбышева рядом с Ленинградкой – местной пародией на Арбат. Машину припарковал вдоль дороги.
Шагая по прямоугольной плитке, я внимательно изучал прохожих. Официально ограничения еще не сняли, но на улице людей хватало. Одни гуляли и о чем-то непринужденно болтали. Другие фотографировались в последних солнечных лучах. Третьи слушали уличного музыканта.
Рядом с фонтаном что-то громко обсуждали ребята студенческого возраста. Я прислушался. Один предлагал пойти на набережную и прогуляться вдоль Волги. Второй настаивал на том, что сначала нужно купить шаурмы. Третий хотел кофе. Девушка с дредами убеждала всех пойти на какую-то арт-выставку. Девчонка в черных широких джинсах и футболке с фотографией Курта Кобейна молча стояла рядом и смотрела в никуда, будто в трансе. Тушь вокруг ее глаз была размазана: то ли плакала, то ли это такой странный макияж. Еще двое парней тоже о чем-то галдели, словно на чужом языке.
«Никакой организации», – подумал я и пошел дальше.
Было довольно тепло, но руки леденели даже в карманах олимпийки: чувствовался озноб и какая-то тяжесть, будто я отравился. Так бывает еще, когда очень проголодаешься. Я остановился у ближайшей будки с хот-догами.
– Маску оденьте, пожалуйста, – с улыбкой произнес тощий паренек с неравномерной растительностью на лице, которую он пытался выдать за бороду.
– Наденьте, – пробурчал я, безрезультатно шаря по карманам: обмундирование курьера осталось в коробе дома.
Через дорогу сидела женщина на раскладном стуле перед низким пластиковым столом. Рядом стояла табличка: «Маски по сто рублей».
Я подошел к ней и оглядел ассортимент: в основном черные с цветочками и неопределенными принтами со всяческими улыбками. Я попросил обычную медицинскую за сорок.
Женщина достала целлофановую упаковку, послюнявила пальцы на руке без перчатки и выудила бело-голубую маску. Затем этой же рукой взяла у меня полтинник и отсчитала десять рублевых монет из потрепанного кошелька.
– Верх абсурда, – произнес я со злобной усмешкой.
– Что? – изумилась продавщица.
Я ничего не ответил. Взял маску, купил хот-дог и подошел к статуе Дяди Степы, на фоне которой фотографировалась женщина. Но фото, наверное, будут видны только ноги гигантского бронзового милиционера.
Этот здоровяк внушал доверие и спокойствие. Будто он – все, что нужно нам, людям. Он решит любой вопрос. Покажет, куда идти, на кого учиться, где работать, кого любить, кого ненавидеть. Он знает все. Он большой и сильный. Смелый и опытный.
Так дети думают о взрослых, боготворят их и мечтают стать такими же величественными. А потом вырастают и превращаются в бесформенную массу, не способную самостоятельно принимать решения. Они вдруг осознают, что взросление само по себе не делает умнее, сильнее, значительнее. Родители, воспитатели, учителя, директора, правители лишь играют отведенные им роли. Они не выбирали этот путь – как-то само так получилось. Все в этом мире случается само по себе, а право выбора и способность принимать решения – лишь иллюзия.
Я снова вспомнил тех ребят, которые никак не могли определиться, куда им пойти. Они там могут бесконечно спорить, пока либо не разбредутся в разные стороны, либо не найдется кто-то, кто скажет, что им делать.
Большинству просто жизненно необходимо присутствие некоего авторитета, который будет объяснять как, зачем и почему им жить.
Людям нужен лидер. Пророк. Избранный. Тот, кто всех спасет и принесет мир и счастье на эту планету. Отсюда и столько примеров в литературе, комиксах и кино: Иисус Христос, Геракл, Нео, Наруто, Риддик, Гарри Поттер, Тайлер Дёрден, Тони Старк, Данила Багров, Воробей, в конце концов, не побоявшийся Тараканища.
И не всегда он должен быть избран народом. Сначала его могут ненавидеть или просто не замечать, но он докажет всем, что достоин. Он будет поступаться счастьем, пренебрегать здоровьем, рисковать жизнью, терять близких, но брать любые вершины, будто только он один на это способен. И чем больше жертва, тем выше его ценность в глазах простых смертных.
Тут можно переиначить притчу о ведре с крабами. Весь мир – это огромная яма. И все люди сидят в этой яме и жалуются, как им тут плохо, холодно и скучно, но выбраться не могут. Годами и даже десятилетиями они обсуждают, как бы им сплотиться и всем вместе соорудить огромную пирамиду из людей, чтобы достать до верха. Но тут встает этический вопрос: кто окажется в самом низу пирамиды, а кто возглавит восхождение? И наступают бесконечные рассуждения и философствования. Найдутся смельчаки, которые пойдут по головам, но этого окажется недостаточно: стены ямы слишком пологие, дно глубокое. И так будет до бесконечности, пока не появится лидер, который объединит всех и сможет скоординировать действия, чтобы выбраться наружу. Другой вопрос, сможет ли он сделать это мирным путем или же придется проливать кровь. А когда он выберется, подаст руку следующему просто так или потребует плату? Или вытащит только своих родственников, друзей и приближенных, а остальным подарит по экземпляру сборника сказок собственного сочинения о лучшей жизни? Или случится так, что, пожертвовав всем, он поможет выбраться каждому, но люди этого не оценят и будут долго судачить о том, как в яме было хорошо, тихо, прохладно, и вот бы нашелся новый герой, чтобы помог спустить всех обратно… А старого – на кол, костер или крест.
Мои рассуждения прервал восторженный смех девочки лет тринадцати. Она лежала на скамейке, положив голову на колени мальчику примерно того же возраста, и с большим интересом наблюдала, как ее пушистая кошка на поводке играет с резиновой мышкой.
– Какая она смешная, – пропела девочка. – Они с мышкой вроде как враги, но Буся даже не пытается ее съесть.
– Потому что мышь игрушечная, – вырвалось у меня.
Девочка поднялась:
– Ну и что? Она же очень похожа на настоящую!
Для убедительности ей не хватало только ногой топнуть.
– Даже если бы она была абсолютно идентичной с виду – ничего бы не изменилось. Настоящая мышь имеет специфический запах, двигается по-особенному, пищит наконец. А это просто кусок резины с хвостом, – выпалил я с какой-то бессмысленной нарастающей злобой, будто наркоман на детоксикации.
– Ну и что? Буся у меня умненькая, поэтому играет с ней, а не ест! – протестовала девочка.
– Если ты считаешь, что твое животное и правда способно рассуждать, как ее хозяйка, – продолжал я атаку, – то либо сама хозяйка настолько тупа, что живет исключительно банальными условными рефлексами, либо животное настолько умно, что обладает сознанием человека. Последнего я за ней точно не замечаю.
Парень подскочил со скамейки и заслонил подругу. Он сжал кулаки, но с места не сдвинулся. Он боялся, но и сидеть просто так не мог. Им двигал инстинкт. Внутренний зверь, пусть слабый, безвольный, все-таки пробудился. Значит, не все еще потеряно и это поколение хоть на что-то да способно.
– Все, дети, спокойно, – вдруг будто очнулся я. – Шучу, просто шучу.
Я пошел обратно к машине. Мне стало совсем дурно: тошнило и бросало в жар. Я ускорился.
Подходя к дороге, еще из-за угла дома я заметил эвакуатор. Я побежал. Рядом с моей уже запломбированной «нивой» стоял инспектор ГИБДД, а водитель устанавливал последний зацеп.
– Командир, в чем проблема? Я ничего не нарушил, – тяжело дыша, обратился я к инспектору и еще раз взглянул на знак, разрешающий парковку на этой стороне по четным числам. – Сегодня тридцатое – четное.
– Было, – с отеческой улыбкой произнес инспектор. – Пять минут назад. А уже первое мая.
Я взглянул на часы: 21:05. Идиотские правила.
– Хорошо, пусть так. Но машину-то зачем увозить? Я успел. По закону я могу ее забрать, оплатив штраф.
– Да-да, – задумчиво ответил инспектор: похоже, его совершенно не интересовал ни я, ни моя машина, ни работа. – Мне некогда. Разбирайтесь сами.
Он прыгнул в служебный автомобиль и уехал. В некоторой растерянности я повернулся к водителю эвакуатора, мужичку лет сорока в синем комбинезоне с красными карманами. Он смотрел на меня наглыми маленькими глазками, терявшимися на опухшем, в крупную оспину лице, и чего-то ждал, опершись одной рукой на крышу моей «нивы».
– Слушай, друг, давай решим все быстро: отцепи, пожалуйста, мою машину, и я поеду домой, – произнес я, протягивая ему руку с зажатой между пальцами тысячерублевой купюрой.
– Пять тысяч, – небрежно бросил он с довольной жабьей ухмылкой и потер грязными ногтями щетину на загорелой щеке.
– Смеешься? Да это стоит как минимум в два раза меньше. Да и кто ты такой, чтобы требовать с меня деньги? Инспектор-то уехал.
– Уехал, но может вернуться, если я ему позвоню и скажу, что ты оказываешь сопротивление при эвакуации транспортного средства. А там штраф побольше. В лучшем случае штраф.
Я представил, как одним мощным ударом вбиваю его огромный нос поглубже в череп, цепляю за ногу к лебедке крана и катаюсь на его эвакуаторе, наблюдая в зеркало заднего вида, как волочится по асфальту его мерзкая туша. Но сил не было совсем. И позволить себя ограбить я тоже не мог.
– Забирай, – ответил я, сдерживая ярость, но улыбаясь в предвкушении будущей расправы.
Я достал телефон и сфотографировал водителя и его эвакуатор.
– Снимай-снимай, только это тебе не поможет. У нас тут все по закону, – самодовольно пропел он, двигая рычаги крана-манипулятора и поднимая мою «ниву».
Я удалился. День становился все тяжелее и безрадостнее. Состояние здоровья тоже не радовало: тело будто горело, ноги немели и не слушались, а голова разболелась. Лучшим вариантом было тогда вызвать такси и отправиться домой спать. Но внутри меня зрел какой-то ядовитый нарыв. Пульсирующий, жгучий, отвратительный. Он требовал страданий и агонии. Я должен был лишь стойко перенести все муки, которые готовила мне моя судьба.
«Он будет поступаться счастьем, пренебрегать здоровьем, рисковать жизнью, терять близких, но брать любые вершины, будто только он один на это способен. И чем больше жертва, тем выше его ценность в глазах простых смертных», – всплыли в голове мои же мысли.
Я взял в ближайшем магазине дешевого виски и направился в сторону дома. Сначала плутал среди маленьких улочек, заставленных однотипными двухэтажными зданиями, построенными в конце девятнадцатого века. Затем остановился на новом мосту через Самарку и долго наслаждался видом заброшенного, укутанного тьмой элеватора, напоминающего средневековую башню.
Я представил огромного черного дракона, парящего над крышей, выполненной в виде двух бетонных корон. Видел, как воины заряжают катапульты и гигантские арбалеты, чтобы сбить монстра, но очередной поток огненного дыхания разносит в щепки и угольки деревянные боевые машины. Охваченные пламенем лучники летят вниз к основанию башни, а заточенная в темнице принцесса ликует от радости при виде своего спасителя.
Держаться на ногах было все труднее. Надежда, что алкоголь взбодрит и освежит меня, истлела под натиском драконьего файер-шоу: жар и одышка только усилились. Пить хотелось невыносимо, а воду взять я не додумался.
Спустя несколько километров блужданий вдоль трассы я спустился по бетонным ступенькам к каким-то болотам. Проходя мимо наполовину выжженного лесного массива, я наступил в незаметную ночью лужу, полную вязкой грязи. Нога с трудом была спасена, а вот кроссовка так и осталась в черной густой массе. Вторую я бросил там же и пошел в одних носках.
Через какие-то овраги я добрался до небольшого жилого массива, где напился воды из колонки и помыл ноги, после чего зашагал вообще босиком. Я шел вдоль нового района с однотипными шестнадцатиэтажными зданиями, мимо череды деревянных домиков вроде того, в котором жил мой отец, а теперь оказался и я сам, вдоль болот, озер и разбитой асфальтовой дороги.
Я пил дешевый виски, отдающий водкой, слушал через проводные наушники TODD’а КиШа4 – единственное, что было на моем телефоне из музыки, – и старался больше ни о чем не думать. Голова слишком болела от всей этой философии.
Порой я останавливался и просто сидел на обочине, наблюдая, как изредка во тьме вспыхивают автомобильные фары и так же быстро исчезают. Гадкое пойло закончилось, и бутылка полетела в кусты, вдруг отозвавшись гулким стуком. Мне стало интересно.
Я спустился с дороги. Среди редких деревьев уже пробивались первые лучи солнца. В прошлогодних черных листьях лежало что-то серое. Я осторожно протянул руку и извлек череп – как позже выяснилось, собачий.
«Бедный Шарик», – мелькнул в моем изношенном мозгу безобразный каламбур, но я поскорее отогнал эту глупую аллюзию на Шекспира и принялся отряхивать находку. Череп был в идеальном состоянии: все кости и зубы на месте, кроме нижней челюсти, конечно. Ее я даже искать не стал.
– Пойдешь со мной, – произнес я торжественно. – Друг мне сейчас не помешает.
Домой я пришел, когда совсем рассвело. Череп положил на стол, зашторил окна и провалился в тяжелый, мерзкий, мокрый, поверхностный сон.
Снилось всякое. Картинки были максимально реалистичными, жизненными и яркими, но запомнился полнейший бред.
Я лежал на диване в своей питерской квартире. Перед глазами мельтешила Вера и много громко говорила. Я пил вино, но не мог напиться. Вера легла ко мне и стала крутиться и извиваться, что-то напевая. Вдруг она превратилась в паренька в желтом плаще, но я не сразу это осознал. Еще несколько мгновений, и курьер начал снимать штаны, а я в ужасе вскочил и ушел на кухню. Я много курил, хотя сквозь сон осознавал, что давно бросил. И вдыхал я будто не никотиновый дым, а стыд. Я упивался чувством вины. Раскаяние пропитывало меня насквозь. Вдруг снова появился курьер. Он стоял уже тут, в доме моего отца. Он пролаял: «Синие кружева вертели тринадцать совершенных мгновений!..» – а дальше я не разобрал. Курьер снова оказался на мне, но уже в виде собаки. Потом весь дом заполнился лаем, и я проснулся.
На улице кто-то кричал. Я прислушался.
– Выходи, нужно поговорить! Нурдин!
Похоже, Костя вернулся. Видимо, принял с утра в честь Первого мая и осмелел. Но мне было не до него. Я лежал на кровати, пропитанной холодным потом, и смотрел на потолок, а потолок висел неподвижным белым пластом и ничего не требовал, пока резко не закружился вихрем над моей головой. Я выскочил во двор.
Костя уже ушел. На улице было тепло, даже жарко. Но меня трясло от холода.
Опустошив желудок под яблоню, я вернулся домой и нашел некое подобие аптечки: бинты, йод, зеленка, димедрол, шприц без иглы, какие-то вонючие мази и ртутный градусник – он-то мне и был нужен.
Тридцать восемь и семь отмерила серебристая полоска, а сбить температуру нечем. Еды и питьевой воды тоже не было. Электричества – и подавно.
Я заглянул на кухню и нашел под столом газовый баллон, подключенный к двум конфоркам. Крутанул вентиль – газ идет. Поднес спичку – есть огонь. Хоть что-то радует.
Даже хорошо, что отец так и не согласился проводить газ или покупать электрическую плитку.
Я взял ключи от «нивы» и уже собрался было в магазин, но вдруг опомнился: машина на штрафстоянке, а до ближайшей аптеки и супермаркета минут тридцать пешком.
Делать нечего – пошел.
Можно было срезать через поселок, где живет Вера, но тогда возрастали шансы встретить Костю с друзьями, а в таком болезненном состоянии у меня не было ни малейшего желания участвовать в разборках.
Я прошел по асфальтированной стоянке, заставленной бензовозами, столпившимися у нефтебазы, миновал небольшое болото, вдохнул аромат расцветающей вишни, перебежал однополосную дорогу, вдоль бетонного забора с колючей проволокой добрел до моста, парящего над железнодорожными путями, без особого удовольствия прогулялся по парку и дальше – мимо усталых пятиэтажек и искореженных жизнью стариков, собаководов и мамочек с детьми.
Я шел и вспоминал тот момент сновидения, когда курьер хотел мне что-то сказать: «Синие кружева вертели тринадцать совершенных мгновений…»
Бред полнейший, но что это могло значить? Что такое эти совершенные мгновения и почему их тринадцать? А синие кружева?
Солнце припекало. Я будто плавился. После ночной прогулки ноги гудели, запечатанные в старые отцовские туфли, слишком узкие и тесные для меня. Дышать с каждым шагом становилось труднее, будто в легкие насыпали песка, как в песочные часы, отсчитывающие каждый мой вдох.
Синие кружева… Я никогда так дотошно не вдумывался ни в один из своих снов. Но именно этот никак не оставлял мой разум. Эта непонятная фраза крутилась в моей голове, как попсовая песенка, которую услышал по радио в душном автобусе.
В аптеке я взял аспирин и парацетамол. В магазине – две тушки курицы, три килограмма картошки, полкило чеснока, буханку хлеба, полтора литра пива и десять литров воды.
Что интересно, идти назад оказалось даже проще, хотя на спине был доверху забитый рюкзак, а в каждой руке – по пятилитровой бутыли.
Внутри меня все заледенело: болезнь кристаллизовала каждую клетку тела. Снаружи припекало солнце, будто пытаясь выжечь паяльником узор на сосновой доске, отвечающей ароматным дымком.
Дома я установил на плиту две кастрюли. В одной сварил куриный бульон с картошкой. В другой подогрел воду до такой степени, чтобы можно было опустить руку и не обжечься, но и дольше десяти секунд не продержать. Туда поставил открытую бутылку с пивом.
Пока варился бульон и нагревалось пиво, я выпил по две таблетки парацетамола и аспирина и вновь принялся расшифровывать сновидение. Я взял череп и вспомнил, как во сне на меня взбирался курьер, а потом собака. Как лай заполнял комнату. Как…
Курьер стал частью собаки и теперь явился мне в виде черепа. Но что он олицетворяет? Это талисман или черная метка? Благословение или проклятие? Свет или тьма? И что теперь в моей жизни есть свет, а что тьма?
Я похлебал бульона, закусил курицей с хлебом и принялся за теплое выдохшееся пиво – лучшее лекарство от простуды и похмелья одновременно.
Листая «Тошноту» Сартра, запивая жар хмелем и упиваясь страданием, я осознавал, что все хуже воспринимаю реальность. Пространство сжималось, плыло и плавилось, как воздух в русской бане. Я больше не понимал, что происходит. Я прочитал пятнадцать страниц, но не запомнил ничего. Будто собрал ладонями потекшие чернилами буквы и выплеснул в сухую землю. Ни одно предложение не отпечаталось в памяти. Куда ходил герой романа, что делал, о чем думал, к чему стремился? Все растворилось.
Я отупел. Я понял, как чувствуют себя люди, которые вместо классики, научных или философских трудов выбирают однотипные любовно-фэнтезийно-эротические романчики. Такая литература не требует умственных усилий. Прочитал, выбросил, забыл. Все, что нужно, – отвлечься от правды жизни.
Лишь обессилев умственно, я смог увидеть их мир. Они тоже больны! Больны рутиной и банальностью, их разум сковывают животные инстинкты размножения и поглощения себе подобных; они больны тупостью и информационным ожирением, больны беззаботной молодостью и серой старостью, больны погоней за лучшей жизнью и обломовщиной. Они больны самой жизнью.
А я? Что я? Чем болен я? Интеллектом, одержимостью, гордостью, тщеславием, нарциссизмом, безразличием к судьбе народа, омертвением эмпатии, надменным экзистенциализмом?
Как скуп и непричастен к свету разум.
Так жаль, что ты родился не как все.
Но раз на то пошло – не плачь, а празднуй… —
рождались строки на окраинах сознания, когда я засыпал.
Чуть больше недели я бредил. Температура порой поднималась до тридцати девяти, обоняние и вкус покинули меня, дышать становилось с каждым днем тяжелее, а думать – просто невозможно. Питался я куриным супом, сваренным на местной ужасно грязной воде, и пил покупную воду. Из дома не выходил совсем.
Костя появлялся еще несколько раз. Тряс забор, орал что-то на пьяном тарабарском и неубедительно угрожал расправой. Безрезультатно.
Порой я разговаривал с черепом, вспоминал фразу, произнесенную во сне курьером, смотрел другие безумные, красочные и разрывающие сознание сны. Читал «Тошноту».
Болеть и читать Сартра – это отдельный вид пытки и удовольствия. Тяжелое, тягучее, как битум в сорокоградусную жару, повествование пронизывает сознание и переворачивает все твои представления о жизни. Все вплетается в один поток безумия: время, пространство, эмоции, желания.
Пока болезнь с тобой, ты варишься в ней, наслаждаешься этой вязкой громоздкостью всего тела: сонливость, ломота в суставах и мышцах, мерзкие выделения, сначала сухой, потом тяжелый и мокрый кашель, звон в ушах, пьянящая дереализация, затуманенность сознания, отечность конечностей и лица, хриплый голос, как у героев вестернов.
К моменту выздоровления ты будто совсем другой: мудрый старец, который прошел через все испытания, взваленные на тебя судьбой. Познавший всю суть и смысл мироздания. Ты воскрес и получил второй шанс.
Болезнь опьяняет. Все воспринимается по-другому. Ты словно просыпаешься на пляже в полдень под жгучим солнцем, пропекающим твое сознание насквозь, – но стоит окунуться в прохладную воду…
Хватит! Достаточно этого бреда!
Я очнулся. Восстал после недельного безумия. Да, мне было еще далеко до выздоровления, но мозг потихоньку начал отрезвляться.
Порой, начитавшись одного автора, я невольно начинаю повторять его стиль. Говорю голосом главного героя, использую те же обороты, что в прочитанной накануне книге, философствую…
Вчера я закончил «Тошноту» и, кажется, невольно перенял какую-то нотку повествования Сартра. Не специально, нет. Просто мой разум непроизвольно перестроился. Но довольно этого слепого копирования! Пора вернуть свой голос.
Я снова взял в руки череп и повторил фразу, преследовавшую меня все эти дни: «Синие кружева вертели тринадцать совершенных мгновений…» Что она может значить?
Да ничего. Просто обрывочные слова, родившиеся в воспаленном болезнью мозгу.
Мы, люди, слишком много времени тратим на поиски сакрального знания, забывая просто наслаждаться моментом. В школе от учеников требуют многостраничных сочинений на тему: «Что хотел сказать автор?», вместо того чтобы учить их свободно и красиво излагать собственные мысли. Ценители живописи пытаются найти формулу гениальности в кислотных абстракциях, созданных одиноким художником в маниакальном бреду. Психологи выстраивают причинно-следственные связи между поздним энурезом, преждевременной эякуляцией и синдромом отложенной жизни. Все что-то ищут, копают вглубь себя и других, ковыряют наросты детских травм, требуют ответа у высших сил – и, естественно, каждый находит персональный смысл бытия, искаженный мощью собственного эго. А жизнь просто случается и проходит мимо, пока мы играем в Зигмунда Фрейда, погрязшего в бытовых заботах.
В литературе, кино и театре есть понятие чеховского ружья. Грубо говоря, если в первой сцене спектакля на стене висит ружье, то во втором акте оно обязательно должно выстрелить. Автору не следует вносить в повествование какие-либо элементы просто для красоты или забавы ради. У всего должен быть смысл. Вот и мне лучше бы как-то красиво приплести к истории собачий череп: мол, он олицетворяет первое убийство, когда я скормил курьера собакам, или что я стал диким псом, волком, ступив на путь кровопролития, – но, может, хватит этой никчемной философии? Я просто нашел черепушку в лесу, подобрал ее и принес домой. Она мне понравилась. Ничего больше.
Я убрал кружевную скатерть со стола и положил на него череп. Достал из ящика мел от тараканов и начертил вокруг тринадцатиугольную звезду или звездообразный тринадцатиугольник.
Тринадцать совершенных мгновений идеального преступления. Мне нравится.
В верхней точке первого луча звезды я нарисовал два круга и две перечеркнутые линии, как бы обозначающие велосипед. Над следующим по часовой стрелке лучом изобразил некое подобие крюка и торжественно произнес:
– Довольно пустой болтовни – пора действовать!