Гору Майоров невзлюбил сразу, ещё с дороги. Она стояла над рыжими от весенней глины полями Тюрингии тяжёлым, лесистым горбом, ничем не примечательная снаружи, каких по Германии тысячи, и только человек, знавший, что у неё внутри, глядел на неё иначе. Майоров знал. Оттого и глядел — как глядят на добродушного с виду мужика, про которого сказали, что он по ночам режет.

— Красивая гора, товарищ майор, — сказал Пшеничный, щурясь из-под руки. — Прямо как у нас под Златоустом.

— Красивая, — согласился Майоров. — Внутри только начинка не наша.

Их было семеро, и приехали они на двух трофейных «кюбельвагенах», пыльные, злые с дороги, потому что дорога от штаба фронта до этого проклятого Нордхаузена оказалась не дорогой, а сплошным затором из беженцев, брошенной техники, коров без хозяев и той особой послевоенной неразберихи, которую ни объехать, ни переждать. Война здесь кончилась не вчера и не позавчера, а как-то незаметно, без числа: в одном месте ещё постреливали недобитые, в другом уже пахали, и между этими двумя местами лежало ровно столько пути, сколько Майоров с людьми и протрясся.

Группа была сборная, но не с бору по сосенке, а подобранная с толком — Майоров сам подбирал, две недели, из тех, кого знал или про кого знал. Пшеничный, здоровенный, спокойный до сонливости сибиряк, был при нём с сорок второго и стоил троих в любом деле, где надо было либо унести, либо не пустить. Гуляев, наоборот, был мелкий, вертлявый, языкастый, из бывших уголовников, которых война помиловала и приспособила, — и цены ему не было там, где надо пролезть, подслушать, стянуть или отпереть. Инженера звали Липский, и он был здесь единственный, кто по-настоящему понимал, что они, собственно, ищут: интеллигентный, в очках, штатский до мозга костей, кое-как втиснутый в чужую гимнастёрку, — и Майоров берёг его пуще собственной головы, потому что головы такие армия ковала долго, а он, Майоров, свою мог сложить хоть завтра, и невелика была бы потеря для науки. Остальные трое — радист Кузьмин, водитель Тарасенко и молчаливый снайпер Гнатюк — были из тех, про кого в наградных пишут «дисциплинирован, в бою хладнокровен», и в переводе с наградного это значило: не подведут.

У въезда в подземное хозяйство их встречал капитан из тех, кто занял Нордхаузен неделю назад, — усталый, небритый, с лицом человека, которому досталось сторожить нечто, чего он сам не понимает.

— Вы, что ли, по железкам? — спросил он без особого почтения к майорской звёздочке, потому что за эту неделю через него уже прошло начальства всех мастей.

— По железкам, — не стал спорить Майоров. — Пустишь?

— Да лезьте. Только фонари берите свои и под ноги смотрите. Там этого добра — на три жизни, и половина, поди, заминирована. Мы двоих уже схоронили — не от немца, от собственного любопытства.

Вход в гору был неприметен и оттого ещё страшнее: обычный портал в склоне, бетонный, с рельсами, уходящими в темноту, будто въезд в заурядный железнодорожный тоннель, каких Майоров за войну повидал без счёта. Но от этого тянуло холодом, и не сырым холодом погреба: ровным, машинным, будто гора внутри дышала.

— Ну, — сказал Майоров и первым шагнул в темноту. — С богом, безбожники.

Внутри было то, чего никто из них не ждал, — и Майоров, много чего повидавший, поймал себя на том, что стоит и молчит, задрав фонарь.

Тоннель уходил вперёд и терялся, огромный, обделанный камнем, и по нему, сколько хватало света, тянулась вглубь горы линия. Настоящая заводская линия, конвейер, каких Майоров и на воле-то не видал, — станки, тали, стапеля, и на стапелях, один за другим, ровным строем, лежали они. Ракеты. Длинные, гладкие, хищные, с оперением, каждая с доброе дерево, и лежали они на разных стадиях, будто гусеницы в разных возрастах: одна голая, ребристая, другая уже одетая в гладкую шкуру, третья почти готовая, только тронь — полетит.

— Мать честная, — тихо сказал Гуляев, и в огромном тоннеле его тонкий голос прозвучал жалко. — Это ж сколько их…

— Тихо ты, — сказал Пшеничный. — Гора не любит.

Гора и вправду не любила. Она стояла над ними всей своей толщей, и в ней держалась та особая тишина, какая бывает только глубоко под землёй, — плотная, давящая на уши, в которой собственное дыхание кажется чужим и громким. И в этой тишине Майоров вдруг понял, что его так царапнуло с первого шага: линия работала. Не сейчас — но её бросили работающей. Горели кое-где лампы, тянуло сквознячком вентиляции, и на одном из стапелей так и осталась лежать забытая брезентовая рукавица, будто рабочий снял её на минуту, отошёл да так и не вернулся. Будто все они разом встали и ушли обедать — и не пришли.

— Липский, — позвал Майоров вполголоса. — Иди-ка сюда. Это оно?

Инженер подошёл, поправил очки, посветил. Долго молчал. Потом снял очки, протёр и надел снова, будто не поверил в первый раз.

— Это оно, товарищ майор, — сказал он, и голос у него был странный, не то восхищённый, не то напуганный. — Это «Фау-два». Дальнобойная ракета. Та самая, которой они Лондон… — Он не договорил. Прошёлся вдоль стапеля, погладил рукой гладкий бок, как гладят коня. — Боже мой. Они это делали. Здесь. Руками. Тут же нет ничего, тут гора и рабы, а они это делали…

— Ну, делали и делали, — сказал Гуляев практично. — Наделали и убегли. Нам-то что с того?

Липский обернулся, и Майоров впервые увидел, как у тихого штатского человека загораются глаза.

— Что с того? — переспросил инженер. — Молодой человек, с того — всё. Кто это возьмёт, тот через десять лет достанет любую точку на земле, не выходя из дому. Вот что с того.

Гуляев хмыкнул, но замолчал.

Они пошли вдоль линии, вглубь. Тоннель был не один — от главного, как рёбра от хребта, отходили поперечные галереи, десятки, и в каждой стояло, лежало, копилось: ящики, узлы, приборы, бухты кабеля, вся требуха огромного производства, замершего на полушаге. Майоров шёл и считал повороты, чтоб не заплутать, и чем дальше шёл, тем яснее чувствовал: гора пустая. Не в смысле — без вещей; вещей тут было на эшелоны. Пустая в смысле — без людей. Из неё вынули людей, всех и разом, и от этого исполинское хозяйство сделалось уже не заводом: гробницей, где вместо покойника — его работа.

— Товарищ майор, — тихо сказал сзади Гнатюк, снайпер, который за всю дорогу двух слов не сказал. — А где ж они?

— Кто?

— Да которые тут… — Гнатюк повёл стволом вдоль галерей. — Работали ж тыщи. Немцы говорили — тыщи. Куда тыщи-то делись?

И вот на это Майоров ответить не мог, а капитан наверху — не захотел, отвёл глаза. Про это они узнали позже и не от него, и когда узнали, даже Гуляев, у которого совести было немного, притих на весь вечер. Но это позже. А сейчас Майоров только сказал:

— Ушли, — и сам услышал, как глухо это прозвучало под горой. — Пошли и мы. Тут нам делать нечего, тут всё уже наше. Наше — да не то.

Липский вскинулся:

— Как не то? Товарищ майор, да тут работы на год! Это ж…

— Это железо, — сказал Майоров, и сказал жёстче, чем хотел, потому что уже понял главное и оно ему не нравилось. — Железо никуда не денется, его вон солдатики постерегут. Железо мы взяли. А кто это железо придумал — где?

Инженер осёкся. Поправил очки. И тихо, будто до него только сейчас дошло, сказал:

— Ушли.

— Вот и я про то.

Немца нашёл Гуляев — как всегда, там, где не искали.

Пока группа обшаривала конторские помещения в боковой галерее — Липский рылся в том, что осталось от чертёжных, выгребая уцелевшие бумажки с жадностью голодного, — Гуляев, которому бумажки были неинтересны, пошёл бродить сам по себе и вернулся, ведя перед собой человека. Человек был немолодой, серый лицом, в штатском пальто поверх какой-то полосатой хламиды, и шёл, оступаясь, будто ноги его держали через силу.

— Вот, — сказал Гуляев, подталкивая. — В нужнике сидел, схоронился. Наш, вроде. То есть не наш, а из этих, из подневольных. Который тут работал.

Майоров глянул и понял: не немец. Немцы так не выглядели даже в сорок пятом. Этот был обтянут кожей по костям, руки в язвах, и в глазах стояло то, чего Майоров навидался в освобождённых лагерях и от чего у него до сих пор сводило скулы, — не страх даже, а привычка к смерти, ставшая ровнее страха.

— Липский, — позвал он. — Ты по-ихнему как?

— Немного, — отозвался инженер. — По-немецки читаю, говорю хуже.

— Спроси, кто он. И не пугай.

Липский заговорил, мягко, медленно подбирая слова. Человек сперва только моргал, будто не веря, что с ним говорят как с человеком, а не как со скотиной. Потом ответил — сипло, глотая, — и с каждым словом будто оживал, вспоминая, что он всё-таки живой.

— Поляк, — переводил Липский. — Из-под Кракова. Тут два года… работал на этой линии. Говорит, их тут были тысячи. Говорит… — инженер запнулся, лицо у него дёрнулось. — Говорит, кто не мог работать, того… Товарищ майор, я потом переведу это. Это не про наше дело.

— Не про наше — потом, — сказал Майоров, и голос у него сел. — Спроси про главное. Куда делись немцы. Инженеры, начальство. Те, кто эту гадость чертил, — куда?

Липский спросил. Поляк долго смотрел на него, потом на Майорова, потом заговорил, и говорил длинно, и тыкал рукой — не вверх, не в стороны, а куда-то мимо, на юг, будто видел сквозь гору.

— Говорит, увезли, — переводил инженер, и голос у него натягивался. — За сутто… за сутки до вас. Ночью. Подали составы, погрузили оборудование, что поценнее, документы, а главное — людей. Немецких. Инженеров, конструкторов, всех, кто в белых халатах. Их берегли пуще ракет. Их грузили в первую очередь, отдельно, под особой охраной — не солдаты вермахта, а другие, тихие, в штатском. Тайная полиция.

— Куда? — спросил Майоров. — Пусть скажет — куда.

Поляк, услышав вопрос ещё до перевода, закивал и сказал одно слово, и это слово Майоров понял без Липского.

— Süden, — сказал поляк. — На юг. В горы.

— На юг, — повторил Майоров. — В горы. Час от часу не легче. — Он повернулся к своим. — Ну вот, орлы. Приехали к шапочному разбору. Гнездо-то тёплое, а птички улетели.

— Далеко улетели? — спросил Пшеничный.

— А это, — сказал Майоров, — нам теперь и предстоит выяснить. Липский, спроси его — много увезли? Кого именно? Имена слышал?

Инженер спросил, и поляк, оживившись, — видно, ему важно было, чтоб это кому-то пригодилось, чтоб два его года под горой хоть чем-то отплатились, — заговорил быстро, и Липский едва успевал.

— Много. Несколько сотен. Самых главных. Он не всех знает, он же внизу был, но одно имя слышал часто, его при погрузке поминали, начальство между собой… — Липский вдруг замолчал и посмотрел на Майорова как-то по-новому, серьёзно. — Товарищ майор. Он говорит, там был человек, которого все боялись даже больше, чем обычных полицейских чинов. Который всем этим распоряжался — и эвакуацией, и… и всем прочим, что тут делалось. Генерал полиции, из самых главных, из тех, что при новой власти в Берлине держат в руках всю тайную часть. По фамилии, говорит, что-то вроде «Каммлер».

— Каммлер, — повторил Майоров, пробуя слово на вкус. Оно ему не понравилось — тяжёлое, с железным призвуком. — Знакомое тебе?

— Нет, — сказал Липский. — Но если он распоряжался и стройкой, и вывозом… Товарищ майор, такие люди своё добро не бросают. Он повёз их не сдаваться. Он повёз их — прятать. И торговать.

Майоров помолчал. Гора давила сверху, ровно и тяжело, и где-то в глубине её всё тянуло и тянуло сквознячком заброшенной вентиляции — гора дышала пустотой.

— Значит, так, — сказал он наконец. — Кузьмин, разворачивай станцию. Мне нужна связь со штабом, срочно, вне очереди. Доложу — и пусть решают наверху, но, чую, решать будут одно: догонять. Липский, забирай, что успел, и особо — всё, где есть куда, откуда, какими дорогами. Гуляев — этого поляка накормить, обиходить, он нам ещё пригодится, он единственный, кто своими глазами видел, как их грузили. Остальные — грузимся. Ночевать в этой могиле я не намерен.

— А юг большой, товарищ майор, — заметил Пшеничный, вставая. — Где ж их там ловить?

— Там же, где ловят всех, кто удирает с полными руками, — сказал Майоров. — На узкой дороге, Пшеничный. Кто много уносит, тот далеко не убежит. Догоним.

Он сказал это уверенно, потому что командиру положено говорить уверенно, а сам, выходя из горы на свет, на рыжие тюрингские поля, думал совсем другое: что юг и вправду велик, что суток форы — это очень много, что за этими инженерами наверняка охотится не одна их группа, и что где-то там, в горах, сидит генерал с железным именем, который своё добро прятать умеет, а отдавать не привык.

Снаружи смеркалось. Гора за спиной темнела на закатном небе тяжёлым горбом — теперь уже пустая, выпотрошенная, отдавшая всё, кроме железа, которое ничего не значило без ушедших людей.

— Скорлупа, — сказал вдруг Липский, обернувшись на неё.

— Чего? — не понял Майоров.

— Гора, говорю. Скорлупа. Птенца вывели, взяли, а нам — скорлупу. — Инженер невесело усмехнулся, впервые за весь день. — Пустую.

— Ну, — сказал Майоров, залезая в машину, — значит, пойдём за птенцом. Тарасенко, заводи. На юг.

Мотор чихнул, схватился, и две пыльные машины покатили прочь от горы — туда, где за рыжими полями синели, копились у края земли далёкие, ещё чужие, ещё непонятные горы. Там, в этих горах, их уже ждали. Только они пока об этом не знали — ни те, кто ждал, ни те, кто ехал.