Молотов уехал скоро — не остался ни обедать, ни даже выпить чаю, только сложил бумаги, сказал, что запустит подготовку и что посол, судя по всему, сможет вылететь в конце недели, и уехал, увозя с собой тишину, которую привёз. Машина зашуршала по песку, мелькнула между сосен и пропала, и снова стало слышно дятла и реку внизу.

Сталин не пошёл в дом. Отдых кончился, но обратно в город было велено собираться к вечеру, и до вечера оставалось ещё несколько часов, которые он решил не отдавать никому: ни делам, ни бумагам. Он спустился по дорожке к обрыву, к той скамье, что стояла над самой кручей, лицом к реке, и сел, и долго сидел, глядя, как внизу течёт вода и как по лугам за нею ходят тени от облаков: то накроет, то отпустит, и там, где солнце, трава вспыхивает жёлтым, а где тень — гаснет и делается зеленовато-серой.

Хорошее место, подумал он опять. И тут же, следом, без всякого перехода, пришла мысль, которую он от себя привычно гнал, но которая в такие тихие часы, когда голова не занята, подбиралась вернее всего: а ведь без него всё это останется.

Останется эта река, и этот берег, и сосны, а его не станет. Он не пугался смерти, никогда не пугался, за столько-то лет и стольких-то войн отучаешься; но было другое, куда хуже страха. Счёт. Он затеял столько, что и двум жизням не поднять, а жизнь у него оставалась одна, и та на исходе, он это теперь чувствовал каждым ударом в груди, той тяжёлой ноткой, что не отпускала со дня на кремлёвской лестнице. Второй котёл. Третий. Заводы, которые ещё только волокут с востока. Люди, которых ещё только учат. Целая страна, которую он держал в горсти и гнул под то, чем она должна была стать; и которую придётся однажды выпустить из руки на середине, недогнутой, недостроенной, и уйти, не увидев, что вышло.

Вот что грызло. Не то, что он умрёт, а то, что умрёт не доделав.

А доделывать станут другие. И он слишком хорошо знал, как это бывает, когда дело переходит в другие руки, не по книгам знал, а тем нижним, подвальным чутьём, что заменяло ему теперь память о будущем, ту память, что давно иссякла и оставила по себе только это глухое, безошибочное предчувствие. Другие руки не удержат так, как держал он. Не потому что слабее или глупее, а потому что у них не будет того, что было у него: знания цены. Он-то знал, чем всё это может кончиться, если выпустить, знал так, как знает человек, однажды уже видевший конец. А им придётся узнавать заново, на своей шкуре, и узнают они поздно, когда уже сползёт.

И сползёт ведь незаметно. Не рухнет, не сгорит. Вот в чём беда: сгоревшее хоть видно. А сползёт тихо, изнутри, само собой, как оседает подмытый берег: год за годом, чуть-чуть, по горстке; сперва разрешат себе малое, потом побольше, потом привыкнут, потом сочтут за должное; и однажды на этом самом берегу, над этой самой рекой, сядут уже не те, кто держит страну, а те, кто сумел при ней устроиться, и будут глядеть на ту же воду, и им будет так же хорошо, как ему сейчас, и они даже не вспомнят, чьей ценой им это хорошо. Он не видел их лиц. Он вообще не видел ничего определённого: ни года, ни имени, только чувство, тяжёлое и верное, как ломота в кости перед ненастьем. Будет так. Заведётся тихо, среди своих, при сытости, и он ничего уже не сможет сделать, потому что его не будет.

Он сидел на скамье, немолодой, усталый человек, у которого болело сердце и оставалось несколько часов тишины, и смотрел на реку, и думал не о немце, не об итальянце, не о заокеанской бомбе, а о том, что настоящий-то враг не за морем и не за линией фронта вовсе. Настоящий враг внутри, домашний, и приходит он не с оружием, а с удобством; и против этого врага нет ни бомбы, ни дивизий, ни разведки. Есть только время, а времени как раз и нет.

Значит, надо было успеть. Успеть закрепить то, что ещё можно закрепить, вбить сваи так глубоко, чтоб их не сразу расшатали, поставить дело на такой ход, чтоб оно ещё катилось какое-то время и без него, по заведённому, раз уж навсегда удержать нельзя. Сделать не всё, всего не сделать; сделать столько, чтоб потомкам труднее было спустить. Это он ещё мог. На это, может, ещё хватало и той одной жизни, и того сердца. Он поднялся со скамьи не сразу, помог себе рукой о спинку, и постоял, глядя на реку в последний раз. Вода текла, тени ходили по лугам, дятел стучал в парке, и всё это должно было стоять и течь ещё долго после него, и хорошо, что должно; пусть стоит. Лишь бы досталось кому надо.