Ослепленный красивеньким личиком.

Так называлась бы автобиография Демира Граппо. Не то чтобы он мог представить себе написание подобной вещи. Это сугубо удел скучающих мегаломанов. Но если бы он все же решился, название подошло бы идеально. История его жизни. Парад лиц, каждое из которых тянуло его в разные стороны, и у всех были свои личные мотивы. Дочери семей-гильдий, надеющиеся заманить его в выгодный брак. Отпрыски богатых купеческих домов, пытавшиеся завести себе незаконнорожденного сына от Граппо. Если они знали, кто он такой, то бросались к нему, а если нет… что ж, бабником его прозвали не просто так.

И Чиата. Какая женщина! Кудрявые каштановые волосы, носик пуговкой, загорелые щеки, обтягивающие балканийские брюки. Добрая и страстная, принадлежащая к религии, которая буквально поклонялась удовольствиям. Она только что в одиночку сдерживала половину толпы без всякого кузнечного стекла. Словно сама природа создала эту женщину специально для него. Демир буквально чувствовал, как его трясет от желания снова найти ее, и именно поэтому он собирался убраться из этого города как можно скорее.

Боги, какой же он глупый. Глупый и слабый. Ему следовало упасть с того моста еще сегодня днем. Если бы Чиата не появилась как раз вовремя, он бы так и сделал. Кошмары бы закончились. Больше в минуты тишины его уши не заполняли бы крики детей. Ноздри не забивал бы запах горящей плоти мирных жителей. Больше Холикан не преследовал бы каждую его мысль.

Он подумывал вернуться к мосту, но знал, что у него не хватит духу прыгнуть. Этот поезд ушел, и, словно проснувшись после мучительного сна, он обнаружил, что у него нет никакого желания возвращаться к нему. Пока что.

Сейчас ему нужно было покинуть город. Грим на его руках уже стирался. Если Вави Тероверде увидит его сигилы и поймет, кто он такой на самом деле, то вернет его матери за выкуп. Осколки его уязвленного эго не перенесли бы подобного унижения.

Значит, пора снова бежать. Как он бежал после Холикана и когда агенты матери настигли его во Флории. На этот раз он не собирался оседать в провинциях. Он двинется через Насууд и сядет на корабль в южном порту, идущий в Марн. Нет, это глупо. В Марне он будет бросаться в глаза как бельмо на глазу. Да и в Насууде тоже. Впрочем, ему не мешало бы освежить в памяти оба языка. Так, на всякий случай. Есть ли в Дризе публичная библиотека? Забудь об этом. Он уезжает из Дриза сегодня же вечером. Он надеялся, что Чиата спаслась. Она хорошая. В мире осталось не так много таких людей.

Демир был настолько погружен в собственные мысли, что налетел прямо на двух крепких местных парней. Он отлетел от одного, приземлился в кучу мусора и попятился назад на четвереньках, пока те вовсю разражались отборной бранью. У Демира пересохло во рту. На них были серые туники с зелено-белой вышивкой — цвета семьи-гильдии Тероверде.

Головорезы.

Одна из них, женщина размером едва ли не с Монтего, наклонилась и схватила его за воротник потрепанной туники. Она рывком подняла его на ноги и влепила пощечину с такой силой, что у него зазвенели зубы. «Смотри, куда прешь, козел», — прорычала она, швыряя его обратно в грязь.

«Эй, — бросил второй, — оставь его. Похоже, он видал и лучшие дни».

«Да неужели? Я тоже».

Демир попытался сбежать. Он успел вскочить на ноги и сделать три шага, прежде чем здоровячка сцапала его за одежду, дернув назад. Кулак размером с кирпич прилетел ему в почки. Его согнуло пополам, из груди вырвался хрип.

«Куда, по-твоему, ты собрался?» — рассмеялась женщина. «Вави вопила мне в ухо как сумасшедшая. Мне нужно на ком-то сорвать злость».

«Эй, мудаки!» — раздался крик. Послышался звук босых ног, быстро топающих по грязи. Демир отшатнулся назад и успел поднять глаза как раз в тот момент, когда Чиата добежала до двух головорезов. На ней были только брюки и развевающаяся белая рубаха, длинные волосы распущены, а руки все еще связаны за спиной. Но она была быстра. Один удар ногой по боковой части колена свалил первую нападавшую. Второй головорез замахнулся. Чиата уклонилась, поднырнула под руку и вскинула голову, заехав ему затылком прямо в подбородок. Тот рухнул как мешок с рисом.

«Это она!» — закричала первая наемница. «Помогите! Помогите! Он…»

Чиата вбила ее в грязь ударом ноги в челюсть. Селизийка была вся в ссадинах и синяках, а на шее багровел след от веревки. Ее щеки были покрасневшими, а глаза — дикими, когда она подкралась к Демиру, словно они были двумя незнакомцами, встретившимися в пабе. «Ты в порядке?»

Демир тупо уставился на нее.

«Я, э-э, эм». Язык словно приколотили к небу. Пульсирующая боль в почках тоже не помогала соображать.

«Поможешь малость?» — спросила она, показывая связанные руки.

«Точно». Демиру удалось взять себя в руки. Он нащупал нож у крупной стражницы. «Не шевелись».

«Что ты делаешь?» — рассмеялась Чиата. «Ты же гласдансер».

Демира аж замутило.

«О. Точно. Ты видела это, да?»

«Конечно видела! Это было невероятно!» Когда он закончил перепиливать веревку, она потерла запястья и покрутила плечами. «Намного лучше». Затем повернулась к нему с самой яркой и широкой улыбкой, какую он когда-либо видел, и без предупреждения поцеловала его в губы. «Никто раньше так меня не спасал. Высший балл за стиль!»

Она подобрала дубинку одного из поверженных громил, сунула в карман кусок кузнечного стекла и еще один нож, а затем примерила свою ногу к их обуви в надежде, что сапоги подойдут. И разочарованно вздохнула. «Ну?» — спросила она его. «Ты идешь?»

«Э-э, что? Куда мы идем?» Демир еще никогда в жизни не был в таком замешательстве. Голова раскалывалась, живот немилосердно ныл. Он почувствовал, как его тащат за собой, и, заковылял следом, пока она выходила из переулка и шагала по улице с таким видом, будто город принадлежал ей.

«Мы идем возвращать мой меч. А еще мои сапоги, жилет и шляпу».

Демиру потребовалось несколько секунд, чтобы переварить это, а когда до него дошло, он заставил себя побежать сквозь боль в животе, чтобы перегородить ей дорогу. К его облегчению, она действительно остановилась. «Эй! Подожди! Ты с ума сошла?»

«Что ты имеешь в виду?»

«Я имею в виду, что у Вави Тероверде, на побегушках, наверное, полторы сотни головорезов, плюс ей верна половина Дриза, и прямо сейчас все они ищут тебя. В следующий раз они не станут тратить время на формальности вроде виселицы». Демир воровато огляделся по сторонам и увлек ее обратно под защиту переулка.

Чиата ласково улыбнулась ему. «Прости, Деми, но мне нужно убить нескольких человек и вернуть меч. Хм. Два меча. Мне плевать, сколько у этих Тероверде головорезов. Я прорублюсь через них всех, если понадобится».

«Я знаю ровно одного человека, способного устроить подобную резню, но его сейчас нет в провинции», — сказал Демир. Он полушутил, но тут же осознал, что Чиата была единственным человеком, которого он когда-либо видел, двигающимся так же, как Монтего: художником, избравшим насилие своим холстом. Брось ее, кричал голос в его голове. Пусть она погибнет, а ты потом сможешь и дальше жалеть себя и пытаться придумать такой способ умереть, который не оскорбит твою трусливую натуру.

«Одного человека?» — переспросила Чиата, вскинув бровь. «Я бы хотела с ним познакомиться».

«Этого не случится, если прямо сейчас вернешься на Мясной рынок», — отрезал Демир.

«У меня миссия», — твердо заявила она. «Ничто не помешает мне исполнить свой долг».

«Я не говорю тебе сдаться и уйти домой», — заверил ее Демир, хотя ему очень хотелось именно этого. «Ты избежала верной гибели. Может, просто… передохни. Смени одежду, подстригись, заляг на дно на пару месяцев».

Она прищурилась. «Рискни подстричь меня и посмотри, что будет».

«Я пас», — сказал Демир, вскидывая руки в знак капитуляции. Время близилось к вечеру, а двое перемазанных грязью незнакомцев спорили у входа в переулок. Люди начинали обращать на них внимание. Сколько времени у них осталось, пока кто-нибудь не вызовет городскую стражу или головорезов Тероверде? Ох, проклятье. Что он вообще здесь делает? Все это не имеет к нему никакого отношения. Человек поумнее послушался бы голоса в голове и ушел. Но ноющая боль в животе была вызвана не только ударом под дых. Он не мог оставить Чиату здесь одну.

Ослепленный красивеньким личиком.

«Послушай, — тихо проговорил он, — возможно, ты достаточно хороша, чтобы прорубиться через пару сотен человек, если бы они выстроились в ровную шеренгу и позволяли тебе драться с ними по одному. Но даже лучших могут задавить числом. Ко всему прочему, они, по всей видимости, уже расчехлили карабины, и в следующий раз, когда ты покажешься на глаза, тебя просто пристрелят».

Впервые на ее лице отразилось подобие понимания, а на лбу залегла легкая хмурая складка. «Оссанцы не слишком-то славятся честной игрой, верно?»

«Вообще-то именно балкани пытался ударить тебя в спину», — заметил он и тут же пожалел об этом. «Но ты права», — быстро добавил он. «Честной игрой тут и не пахнет».

Чиата внезапно наклонилась к нему вплотную, грубо взяла за подбородок и посмотрела сначала в один глаз, потом в другой. «Ты даешь разумные советы, исходя из того, во что веришь», — наконец заключила она.

Хорошо. Демир достучался до нее. Но он чувствовал, что шансы на успех невелики. Он снова подумал о Монтего. Что делать, когда его названый брат выходил на тропу войны? Обычно оставалось просто убраться с его пути, но с Монтего можно было договориться, если привести аргумент, почему отсрочка может привести к более тотальному уничтожению его врагов. Демир обдумал это в течение полсекунды и решил, что с Чиатой понадобится немного иная тактика.

«На нас пялятся люди. Вон тот мальчишка, скорее всего, уже бежит за стражей. Если ты не хочешь закончить свои дни кровавым пятном на провинциальной брусчатке, давай убираться отсюда. На время».

«И?»

«И заляжем на дно где-нибудь!»

Чиата устало вздохнула. «Терпеть не могу прятаться. Только трусы прячутся».

«Трусы живут гораздо дольше».

«Трусливой жизнью».

«И, возможно, у них больше шансов исполнить свой долг».

Какое-то мгновение Демир был уверен, что она отпихнет его и продолжит свой путь разрушения. К его огромному облегчению, она крутанула украденной дубинкой и кивнула:

«Ладно, — согласилась она, — но только потому, что ты спас меня столь блистательным образом».

Демир увел Чиату из города в невысокие холмы, где земля была слишком чахлой для виноградников. Здесь в основном пасли коз, но в уединении прятался хутор, адрес и описание которого он держал в памяти последние несколько лет. Низкий оштукатуренный дом стоял за тростниковой изгородью на берегу журчащего ручейка. Ручей питал фонтан, а земля была разбита на небольшие грядки. Старая гончая лениво оглядела их из-за забора, но появление гостей ее особо не встревожило.

«А ты знаешь, кому принадлежит это место?» — спросила Чиата, пока Демир с помощью ножа головореза поддевал щеколду на тростниковой калитке.

«Не совсем. Мой названый брат — палочный боец», — ответил он, не вдаваясь в подробности. «У него полно друзей по всей Империи, и иногда я с ними пересекаюсь. С Лизой Куп мы познакомились на одном мероприятии в столице. Она сказала, что я могу заглядывать в любое время». Он распахнул калитку и отступил в сторону.

Вдруг Чиата по-девичьи подпрыгнула и побежала любоваться фонтаном.

«Так это настоящая оссанская вилла? Какая красота! Обеты запрещают мне владеть любым имуществом, которое я не могу увезти на лошади, но я понимаю всю соблазнительность такого великолепного места».

Демир приподнял бровь. За свою жизнь он пересекался со многими деревенскими простаками — в конце концов, он когда-то был губернатором провинции, — но это было просто смешно. «Я бы не назвал это виллой», — поддразнил он. «Скорее, лачуга».

«Большинство рыцарей балкани были бы счастливы жить в таком месте».

Демир с трудом сдержал смешок и напомнил себе, что Балкани не славились равенством в обществе. Их князья заграбастали большую часть богатств, а сотни тысяч мелкой знати — рыцарей — грызлись между собой еще до революции. Все остальные были рабами или нищими вольноотпущенниками. «Определенное очарование здесь есть», — признал Демир. Но домик был слишком крошечным, слишком далеким от театра и без газопровода. «Думаю, Лизы нет в городе. Я заходил сюда несколько дней назад, и соседи сказали, что она уехала на сезон боев».

К его облегчению, Чиата, похоже, не слишком беспокоилась из-за их вторжения. Она обошла участок, вежливо стараясь наступать только на каменные плитки, осматривая разные уголки сада, и даже погладила старую гончую.

«Что ж, мне здесь нравится», — наконец сказала Чиата. «Чтобы согреться этой ночью, вполне сойдет. И посмотри на это!» Она обежала оштукатуренный дом с другой стороны. Демир последовал за ней и рассмеялся, застав ее уже выбирающейся из узких кожаных брюк. «Тут есть купальня!» — крикнула она через плечо, сбрасывая свободную белую рубаху и отшвыривая обе вещи в сторону. Синяки уже стали хорошо заметны. Выглядело так, словно по ней потопталось стадо коров. «И мыло! Я уже целую вечность не пользовалась настоящим мылом!»

В груди Демира что-то трепетно екнуло, да так сильно, что он едва не потерял сознание. Он схватился за сердце. Неужели оно решило отказать? Или это была… радость? Прошли месяцы с тех пор, как он чувствовал нечто подобное.

«Эй, Вонючка, — позвала его Чиата, стоя по пояс в воде и размахивая мылом, — залезай сюда! Тебе нужно помыться!»

Он был более чем счастлив избавиться от своей грязной одежды и присоединиться к прекрасной обнаженной женщине в купальне. Менее счастлив он стал, когда осознал, насколько холодна вода, — и еще менее, когда Чиата набросилась на него с тем самым рвением, с каким его мать когда-то отмывала его в детстве, после того как он свалился в лошадиный навоз. Она агрессивно намыливала его снизу вверх, сверху вниз и из стороны в сторону, пока под ее напором он не почувствовал себя ободранным до полусмерти и совершенно беззащитным. Она вымыла ему за ушами и сунула голову под струю воды, чтобы промыть волосы.

«Погоди, я сейчас», — бросила она и ушла в дом голой и мокрой. Демир, покачиваясь на воде, вовсю наслаждался видом. «Можешь пялиться на мою задницу, — крикнула она ему на ходу, — но без разрешения руками не трогать».

«Обожаю женщин, которые сразу обозначают жесткие рамки», — отозвался Демир. В груди снова трепетно екнуло.

Через мгновение Чиата вернулась с бритвой и подступила к Демиру с куда большим рвением, чем ему, пожалуй, хотелось бы. После жесткой перепалки — в которой он, кажется, проиграл — его заставили сидеть в купальне, откинув голову назад на колени Чиаты, пока она брила его.

Хотя нет, забудьте. Тут он определенно выиграл.

«Что такого важного в этом мече, который ты ищешь?» — спросил он, отчетливо осознавая, что прекрасная женщина держит лезвие у его горла.

Чиата взбила мыло вместо пены и провела лезвием вверх по его шее. Движение было настолько выверенным, что он едва его почувствовал.

«Меч Багровой Лилии», — сказала она, становясь серьезной. «Все Лилии носят лучшие зачарованные мечи, передаваемые из поколения в поколение и благословленные самой Селиз».

«Магические мечи?» — переспросил Демир, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало скептического недоверия. Он и раньше слышал о подобных вещах. Все они неизменно оказывались подделкой. Единственные по-настоящему «зачарованные» мечи имели в рукояти осколок годгласа.

«Меч Лилии никогда не нуждается в заточке. На нем не бывает сколов, и он не ломается. Он идеально сбалансирован, независимо от роста, веса или мастерства того, кто им владеет. Я ничуть не сомневаюсь, что эта женщина, Вави, выкупила его именно ради этих благословенных свойств».

Набожные женщины терпеть не могли, когда Демир насмехался над их верой, поэтому он проглотил крупицу своего высокомерия и выдавил, как ему самому показалось, ободряющую улыбку. «Это действительно звучит довольно ценно».

«Ценно? Пожалуй. Но куда важнее то, что это священная реликвия моей веры. Если Меч Лилии утерян, то сама эта Лилия перестает существовать. Я имею в виду звание. Рыцарство. Станет на одного паладина дорог меньше. Станет на одного человека меньше, посвятившего свою жизнь и свой меч делу добра в этом мире. Их и так мало. Только два меча были утрачены за всю историю, и Селиз целое поколение не выковывала для них замену».

От тона Чиаты вся городская циничность Демира куда-то испарилась. В ее словах не было ни капли иронии. Никаких подмигиваний или ухмылок, к которым он так привык в общении со жрецами. Чиата свято верила в то, что говорила. Ни тени сомнения. Что-то в этом сталкивалось с самой глубокой, самой скептической частью его натуры. Настоящая, подлинная воительница-жрица. Он думал, что такие люди, как она, существуют только в сказках.

«Я едва знаю тебя, но сама мысль о том, что станет на одного такого человека как ты меньше, огорчает меня».

Чиата хихикнула. «Я рада. Не все ценят то, кем и чем мы являемся. Даже в Балкани. Одни считают нас святыми. Другие думают, что мы не более чем мошенники».

«Я узнаю мошенника, когда вижу его, — сказал Демир, имея в виду, прежде всего, самого себя, — и ты не мошенница».

Чиата замолчала, продолжая свою работу медленно и неторопливо. У Демира сложилось впечатление, что ей просто нравилась сама интимность процесса бритья. Закончив, она заставила его повернуться и с восхищением осмотрела результат. «Я сделала тебе козлиную бородку в стиле балкани».

Демир потер лицо, пытаясь представить, как это выглядит.

«Ох, я теперь похож на редкостного придурка, да?»

«Вовсе нет! По-моему, ты выглядишь утонченно».

«Меня пугает то, что в Балкани называют утонченностью».

Чиата шутливо хлопнула его по плечу, а затем откинулась назад, чтобы поплавать в бассейне, глядя на него. «Мне нужно вернуть Меч Багровой Лилии и доставить его во Двор Лилий. Отсюда это в полутора тысячах миль, плюс-минус сотня. Путь долгий и трудный, даже когда меч будет у меня. Но всему свое время: сегодня ты отговорил меня искать справедливости. У нас есть план, как вернуть меч? Или как наказать тех трех убийц-воров?»

Демир потер шею, пытаясь придумать что-то на ходу. Обычно он соображал отлично. Конечно, после Холикана он немного сдал, но Чиата и впрямь заставила его лишиться дара речи. «Честно говоря, я сказал все это только для того, чтобы уберечь тебя от опасности».

Лицо Чиаты омрачилось, словно грозовая туча, и Демиру это сразу не понравилось по целому ряду веских причин. «Значит, ты мне соврал?»

«Я не врал!» — поспешно оправдался он. «Вовсе не врал. Лучше выжить и сразиться в другой раз, и все в таком духе».

«Спорное утверждение».

«Ничего не спорное! Ты что, сумасшедшая? Ты правда думаешь, что нестись сломя голову на верную смерть — лучший способ добраться до цели?»

Теперь Чиата выглядела искренне растерянной. «Да?»

Демир зажал пальцами переносицу. Она не была глупой. Она уже не раз это доказывала. Так почему же она не понимает, что он пытается сказать? И почему его это вообще удивляет? Все Балкани, которых он встречал, были такими. Они следовали сложным, противоречивым правилам чести, которые никогда не трудились объяснять и, возможно, даже сами не понимали.

«Представь, что здесь гора, — сказал он, раздвинув пальцы, — а ты здесь, но хочешь добраться туда. Ты пойдешь по легкой дороге в обход горы или полезешь через вершину?»

«Зависит от того, хочу ли я полюбоваться видом».

«Не упрямься».

Чиата закатила глаза. «Я не упрямлюсь. Я понимаю, к чему ты клонишь. Ты предлагаешь мне идти окружным путем ради моих целей в надежде, что так безопаснее. Но я верю, что моя жизнь принадлежит Селиз, и она позволит ей оборваться только тогда, когда я больше не буду ей нужна. К тому же, я не против пойти на смерть ради правого дела».

«Даже если этого можно избежать и тем самым служить Селиз дольше?»

Чиата открыла рот, снова закрыла его, а затем прищурилась. «Итак. Спрошу еще раз: что ты предлагаешь?»

Демир мысленно выругался. Плана у него не было, и это мучило его, потому что всю свою жизнь, сколько он себя помнил, у него был план на любой случай. Так он и действовал. Почему же сейчас это давалось с таким трудом? «Мне нужно подумать».

«Даю тебе время до утра, — сказала ему Чиата, — а потом мы поступим по-моему».

Демир уже представлял себе, чем может обернуться ночь, проведенная с Чиатой, когда услышал это конкретное слово. «Мы?» — повторил он, почувствовав, как в животе кольнул страх.

«Мне пригодятся навыки гласдансера».

Демир вдруг растерял весь свой интерес к Чиате и погрузился в воду, чтобы скрыть, что дрожит он далеко не от холода. «Я не такой гласдансер», — тихо сказал он.

«Не знала, что вы бываете разных видов. Я просто знаю, что ты владеешь могущественным колдовством».

«Колдовством, которое убивает».

«Ты не убиваешь?» — спросила она, приподняв бровь.

Демир поднял левую руку из воды, глядя на перевернутый треугольник, вытатуированный на коже между большим и указательным пальцами — знак гласдансера. В оссанском обществе большинство по-настоящему талантливых гласдансеров служили в армии. Даже выходцы из простых семей могли сколотить на этом состояние, убивая по поручению правительства. А почему бы и нет? Человеку, умеющему манипулировать обычным стеклом, больше некуда было деваться. Чем еще ему заниматься? Стать ремесленником? На таком альтернативном пути не сыщешь ни славы, ни денег.

Но его собственный путь в качестве наследника семьи-гильдии привел его в политику. Он стал мастером заводить друзей, а не истреблять врагов. Это определяло его как личность. До Холикана.

«Я не убиваю без крайней необходимости», — сказал он ей. Демир выжидающе посмотрел на ее лицо. «Можешь смеяться надо мной, если хочешь».

Чиата нахмурилась. «Почему я должна смеяться над тобой?»

«Потому что все остальные так и делают. В этом мире принято использовать власть, которую ты имеешь над другими».

«В этом мире? Кто это говорит?»

«Все?»

«Все?» — повторила она с сочувственной улыбкой. «Тебе стоит почаще выходить в свет».

«Ты считаешь меня наивным?» — спросил Демир, внезапно почувствовав сильное раздражение из-за этой странной женщины. Кто она такая, чтобы так небрежно ставить под сомнение устоявшуюся философию? Но ведь она сомневалась в его пользу, так почему же это его так задевало? Мысли путались в голове, а перед глазами вспыхивали видения горящих зданий. Он отступил в самый угол бассейна.

Чиата последовала за ним. «Я не считаю тебя наивным», — сказала она. «Ты знал, что большинство селизийцев — пацифисты? Наш орден зародился на идее, что нельзя причинять вреда — но этот мир несовершенен, и не все разделяют нашу философию, поэтому был создан Двор Лилий, чтобы защищать тех, кто не может — или не хочет — защитить себя сам. Мы жертвуем своей невинностью, чтобы другие могли сохранить свою. Я никогда не стану осуждать тебя за то, что ты не хочешь убивать».

Под водой Демир почувствовал, как она протянула руку и коснулась его ладони. Он попытался отдернуть руку. Мягко, но настойчиво она переплела свои пальцы с его.

«Я убивал», — признался он, пытаясь сглотнуть комок в горле. «Я убивал и заставлял других убивать. Так много людей».

«Я тебе не верю».

«Ты не обязана мне верить».

«Ты хороший человек».

«Ты знаешь меня совсем недолго».

«Возможно. Но сейчас мне холодно, и я хочу, чтобы ты согрел меня».