Пожар на кухне потушили быстрее, чем мои надежды на спокойное управление, но не настолько быстро, чтобы это можно было назвать хорошим знаком.

Сгорела полка, часть сушёных трав, старое полотенце, чья-то рукавица и, по словам Торма, «лучший лук из приличной партии». Последнюю потерю он оплакивал так, словно речь шла не об овощах, а о близких родственниках, с которыми его связывали годы совместной работы и тонкое понимание супов. В остальном всё закончилось удачно: никто не погиб, Кранку не дали «помочь огнём», а Бранн проявил поразительную для орка деликатность, ограничившись тем, что выломал горящую стойку и выбросил её в коридор, вместо того чтобы заодно снести всю кухню как очаг системной опасности.

На следующее утро подземелье пахло мокрой золой, сыростью и трудовой неизбежностью.

Я встал раньше всех — по старой привычке, оставшейся ещё со службы. В армии рассвет принадлежит тем, кто хочет первым успеть либо к работе, либо к неприятностям. В подземелье солнца не было, но правило почему-то действовало и здесь. Воздух на верхнем уровне стоял холодный, гулкий. Где-то в трубах шептала вода, стены медленно отдавали ночную влагу, а факел у лестницы трещал так, словно сам не понимал, горит он или жалуется.

На столе у меня лежали три списка.

Первый назывался: «Что необходимо починить срочно».

Второй: «Что можно починить из того, что уже сломано, не покупая нового».

Третий: «Что мы будем делать, если не сможем починить первые два списка».

Последний был самым полезным.

Война приучает человека к простой истине: лучшее снаряжение бывает редко, хорошее — не всегда, а чаще всего приходится работать тем, что осталось после вчерашнего пожара, чужой ошибки и неудачного ливня. Если научиться выживать на плохих досках, ржавых скобах и верёвке, которой в мирной жизни связывали бы капусту, то потом любое снабжение начинает казаться роскошью.

У нас не было денег.

Зато имелись:

старые балки, ещё не сгнившие до конца;

ржавое железо, годное после очистки;

верёвки разной степени сомнительности;

ящики, доски, петли, цепи и корзина гвоздей, в которой целых гвоздей было меньше, чем философских причин не доверять этому хозяйству;

орк с молотом;

гоблины с руками;

крысы с любопытством;

дракончик с огнём, который в равной мере мог помогать и портить;

а также я — человек, которому уже приходилось строить переправу из телег, чинить укрепления дверями и выдавать солдатам за инженерную мысль то, что на самом деле было хорошо организованной паникой.

Когда все собрались, я развернул план работ на столе в тренировочном зале.

План был не очень красив. На хорошую бумагу денег не нашлось, поэтому я чертил на обороте старой ведомости, где под списком зарплат и недостач теперь проходили линии коридоров, вентиляционных шахт и опорных стен. В каком-то смысле это даже символично: старые долги буквально служили основанием для новых решений.

— Начинаем с трёх вещей, — сказал я. — Вентиляция, проходы и первая рабочая ловушка. Если мы не сможем дышать, ходить и хотя бы контролируемо пугать посетителей, всё остальное бессмысленно.

— А вход? — спросила Мара.

— Вход мы укрепим после осмотра.

— Он выглядит так, будто ему не нравится слово «после», — заметила она.

— Я знаю.

— Тогда почему не сначала?

— Потому что если сейчас мы бросимся на всё сразу, то к вечеру устанем, поругаемся и отремонтируем только половину какой-нибудь не той стены.

Бранн одобрительно кивнул. Орк уважал подход, в котором люди сначала признают слабость своих сил, а уже потом начинают махать инструментом.

— Вентиляция — на мне, Маре и крысах, — продолжил я. — Бранн, ты берёшь людей и укрепляешь главный коридор. Добр, Сив — со мной, будем переделывать маятниковую ловушку. Фиска, нужен учёт материалов.

— Я уже завёл ведомость, — сказал он.

— Конечно завёл.

— В трёх экземплярах.

— Почему в трёх?

— Один для склада. Один для ремонта. Один на случай, если первый промокнет, а второй кто-нибудь случайно сожрёт.

Он говорил это совершенно серьёзно, и никто даже не улыбнулся. Видимо, подобная предосторожность уже опиралась на исторический опыт.

Кранк поднял лапу.

— А я?

Я посмотрел на дракончика.

Он сидел на ящике и, как всегда, старался выглядеть больше, важнее и древнее, чем был на самом деле. Получалось не без успеха: обиженное достоинство вообще очень увеличивает любое существо в глазах окружающих.

— Ты будешь помогать там, где не нужен открытый огонь, — сказал я.

— Это дискриминация по природному признаку.

— Это здравый смысл.

— Но я полезен.

— Не сомневаюсь.

— Я могу переносить мелкие вещи. Следить. Давать советы. Сидеть на важных предметах, чтобы их не украли.

— Последнее у тебя особенно хорошо выходит.

Кранк важно кивнул, приняв это за чистую похвалу.

Начали с вентиляции.

Система проветривания подземелья строилась, вероятно, в ту эпоху, когда люди ещё верили, что здравый расчёт победит привычку экономить на всём важном. Шахты были вырублены грамотно, с отводами, зазорами и каменными решётками, но за годы запустения всё это заросло пылью, паутиной, обрывками тряпья, листьями, грязью и, в одном случае, старым сапогом, застрявшим в узком пролёте так прочно, будто он и был сердцем всей конструкции.

Крысы оказались незаменимы.

Они сновали внутри ходов, обследовали завалы, пищали в нужных местах, а потом выскакивали наружу с видом мастеров, которым снова приходится объяснять очевидное большим и неповоротливым существам. Мара переводила их короткие, возмущённые сигналы с той сухой точностью, какая появляется только у людей, много лет работающих рядом с теми, кто по бумагам считается мелкой живностью, а на деле давно уже образовал свою систему мнений.

— Здесь гнездо, — говорила она, указывая в шахту.

— Чьё?

— Пауков.

— Опасных?

— Обычных.

— Почему тогда крысы недовольны?

— Потому что пауки не платят за аренду.

Я решил не вникать.

Мы вычищали проходы длинными крючьями, выгребали мусор лопатами, поднимали забившиеся решётки и закрепляли те, что ещё держались. В двух местах пришлось подпирать свод досками — некрасиво, зато надёжно. Я велел использовать старые балки от развалившихся коек с жилого уровня. Они были кривые, потёртые, из разных пород дерева и в приличном доме вызвали бы смех, но я слишком часто видел, как именно такие вещи удерживают на месте весь мир, пока у начальства нет денег на что-нибудь достойное.

— Эти балки короткие, — сказал Бранн, заглядывая ко мне между делом.

— Знаю.

— И разные.

— Тем лучше. Подойдут в разные места.

— Не люблю, когда всё разное.

— Это не парадный зал. Нам нужно, чтобы стояло.

Орк покрутил одну из балок в руках, изучая сучки и старые трещины.

— Если обтесать и стянуть скобой, будет держать.

— Вот этим и займись потом в коридоре.

— У меня уже есть люди.

— Отлично. Значит, распорядишься.

Он ушёл почти довольный. Некоторым существам для счастья нужен титул. Другим — золото. Бранну, похоже, достаточно было, чтобы ему дали участок, тяжёлую задачу и право смотреть на неё как на врага.

К полудню воздух на верхнем уровне действительно стал лучше.

Не свежим — до свежести подземелью вообще было далеко, — но хотя бы не таким, каким дышат в старом чулане, где умерли веник, кошка и несколько добрых намерений. Сквозняк пошёл ровнее, дым из кухни перестал застревать у потолка, а факелы у лестницы загорелись спокойнее, без прежнего нервного копчения.

— Уже похоже на место, где можно жить, — сказала Мара.

— Не преувеличивай, — отозвался Торм, проходя мимо с мешком репы. — Пока только на место, где можно не сразу задохнуться.

В устах кухонного работника это звучало почти как комплимент.

Тем временем Бранн занялся проходами.

Главный коридор первого уровня был не просто старым — он был измотанным. Камень на стенах местами разошёлся тонкими трещинами, в полу шатались две плиты, а одна из опорных арок выглядела так, словно последние десять лет держалась исключительно на упрямстве и неприязни ко всяким переменам. Если бы коридоры умели ворчать, этот ворчал бы круглосуточно.

Бранн подошёл к задаче как орк и как ремесленник, что, надо признать, давало интересное сочетание.

Сначала он хотел снести всё подозрительное.

Потом, после моего третьего «нет», ограничился тем, что начал простукивать кладку молотком, прислушиваться, выдирать трухлявые деревянные прокладки, вставлять новые, подтягивать скобы и загонять в щели растворы, смешанные из песка, извести и какого-то серого состава, который он называл «держуном».

— Что это? — спросил я.

— Держит.

— Из чего сделано?

— Из того, что было.

— Очень полезный ответ.

— Рабочий.

Это и правда был рабочий ответ. На войне лучшие смеси часто назывались именно так: по результату, а не по происхождению. Если каша насытила — это была хорошая каша. Если мостик выдержал телегу — хороший мостик. Если серое месиво не даёт арке рухнуть тебе на голову — какая разница, что именно туда подмешали, пока не начался зуд.

Мы использовали всё, что можно было использовать повторно.

Снятые петли шли на крепления. Сломанные копейные древки — на распорки. Старые цепи после очистки — на ограничители для ловушки. Прогнившие двери распиливали на доски, где дерево было ещё живо. Даже разобранный кухонный стеллаж пошёл на подпорки, после того как Торм убедился, что тот всё равно больше хранит копоть, чем посуду.

Фиска вёл учёт с таким выражением, будто присутствовал при медленном, мучительном, но всё же законном чуде.

— Повторное использование, — бормотал он, записывая. — Экономия на закупке. Возврат в оборот. Уменьшение безнадёжности.

— Это статья расходов? — спросил я.

— Пока нет. Но я подумаю.

После обеда мы с Добрoм и Сивом занялись первой ловушкой.

Я выбрал маятник в коридоре не потому, что он был самым важным, а потому, что он уже пытался убить инспектора косвенным образом, а значит, слишком хорошо выражал текущее состояние подземелья. Кроме того, если удастся сделать одну ловушку понятной, безопасной для своих и опасной для чужих, это будет не просто ремонт. Это будет заявлением.

— Сначала разбираем всё, что шевелится без команды, — сказал я.

— Тогда проще разобрать половину подземелья, — заметил Добр.

— Начни с цепи.

Старый механизм пришлось снимать по частям. Цепь очистили, два звена выбросили, одно заменили, ось выровняли на наковальне, груз перевесили. Плиту вынули, перевернули, отскребли грязь, промыли, смазали боковые пазы. Вместо прежней безумной системы, которая то молчала, то срабатывала заранее, я предложил простое решение: уменьшить вес груза, ограничить сектор удара, сделать явный щелчок перед запуском и вывести отдельный фиксатор для отключения.

— Но так герои смогут успеть отскочить, — возразил Сив.

— Не все.

— Всё равно это честнее, чем раньше.

— Именно.

Добр подозрительно посмотрел на меня.

— Подземелье не обязано быть честным.

— Обязано быть предсказуемым для тех, кто им управляет.

Эта мысль им явно не нравилась только потому, что была разумной.

Мы долго спорили о длине цепи, высоте дуги и времени задержки. В конце концов собрали такую конструкцию, которая, с одной стороны, внушала уважение, а с другой — не норовила угробить кладовщика, если тот просто несёт картошку. Это уже было достижением почти государственного масштаба.

Кранк, конечно, не мог пропустить подобное.

Дракончик кружил вокруг, давал советы, дышал на ржавые детали, чтобы «слегка подогреть металл для лучшего характера», и вообще вёл себя как существо, уверенное, что без него ремесло останется навсегда лишённым блеска.

— Вот здесь можно добавить огня, — говорил он.

— Нельзя, — отвечал я.

— Почему?

— Потому что это цепь.

— Цепи тоже любят тепло.

— Не настолько.

— А если украсить груз?

— Зачем?

— Чтобы выглядел внушительнее.

— Он должен убивать, а не нравиться.

— Иногда это одно и то же.

В другой ситуации я бы, возможно, нашёл это даже занятным. Но мы работали уже несколько часов, все устали, а в подземелье постепенно накапливалось то нервное, гудящее напряжение, которое появляется перед важным испытанием.

К вечеру основные работы на первом уровне были почти закончены.

Вентиляция дышала.

Коридор стоял.

Маятник висел ровно, с новой цепью и ограничителем.

Факелы горели ярче, чем утром.

У входа убрали обломки, подперли арку двумя временными стойками и даже расчистили площадку так, что она впервые выглядела не как заброшенный провал в холме, а как место, куда теоретически могли бы прийти люди не только за ошибками.

Я велел всем собраться для пробного запуска.

Это был, если угодно, первый настоящий рабочий момент за всё время моего управления. Не собрание, не перепись бедствий, не спор с инспектором, а именно работа, которая дала видимый результат. Такие минуты опасны — в них очень легко начать верить в успех раньше времени.

Мы встали у восстановленной ловушки.

Бранн скрестил руки на груди. Мара смотрела недоверчиво, но уже без прежней усталой насмешки. Добр и Сив замерли рядом с механизмом, как два родителя у новорождённого, который пока не решил, станет ли гордостью семьи или причиной новой аварии. Крысы сидели на камне, вытянув морды. Йорген стоял в тени и по привычке выглядел так, будто уже заранее приготовился впечатлить случайного героя посмертной серьёзностью.

— Запускаем, — сказал я.

Сив нажал фиксатор.

Плита слегка щёлкнула.

Добр положил на неё мешок с песком.

На миг ничего не произошло.

Потом раздался отчётливый звук — короткое предупреждение, не слишком громкое, но внятное. Маятник рванулся с дуги, прошёл по коридору красиво, тяжело и точно в том секторе, который был рассчитан. Ударил по пустому пространству, не задел стену, вернулся и остановился.

В коридоре повисла тишина.

— Работает, — сказал Бранн.

Он произнёс это почти с благоговением, как если бы признал достойного противника.

— Работает, — повторил Добр уже с восторгом.

— И никого не убило, — добавила Мара.

— Пока, — машинально уточнил Сив.

— Отлично, — сказал я. — Значит, у нас есть первая исправная ловушка.

Это был тот редкий момент, когда даже самые недоверчивые начинают чувствовать что-то вроде осторожной гордости. Я видел это по лицам, по осанке, даже по тому, как гоблины переглядывались. Подземелье впервые за много лет подчинилось не случаю, а человеческой воле. Пусть в одном коридоре. Пусть на одной цепи. Но всё же подчинилось.

И именно тогда Кранк решил помочь.

— Раз уж всё получилось, — объявил он, — теперь нужен торжественный вид.

Прежде чем кто-либо успел спросить, что именно он имеет в виду, дракончик вдохнул, надулся и выпустил из пасти радостную струйку пламени.

По счастью, не в ловушку.

По несчастью — в мой план ремонта.

Лист, на котором были отмечены участки работ, расход материалов, резервные решения и пометки Фиски, вспыхнул с такой готовностью, будто всю жизнь ждал художественного завершения. Я успел схватить его за угол, но это помогло лишь частично: огонь жадно побежал по бумаге, чернила скривились, половина линий исчезла, а вторая превратилась в чернеющие острова посреди пепла.

— Я украсил, — гордо сказал Кранк.

— Ты его сжёг, — ответил я.

— Не полностью.

— Поразительная точность.

Фиска издал звук, который у любого другого существа означал бы приступ, а у бухгалтера — высшую степень нравственного страдания.

— Там были расчёты, — прошептал он.

— Я помню, — сказал я.

— Там был расход крепежа.

— Я знаю.

— Там была новая таблица распределения материалов!

— Фиска.

— И поля! Я разлиновал поля!

— У тебя есть копия?

Гоблин замер.

Медленно моргнул.

Потом так же медленно полез под книгу, вынул второй сложенный лист и прижал его к груди.

— Конечно есть, — произнёс он почти с обидой. — Я же не сумасшедший.

Я прикрыл глаза.

— Прекрасно.

— А третья копия у меня в комнате.

— Я начинаю думать, что именно ты удерживаешь это хозяйство от окончательного падения.

— Это было бы слишком дорого, — сказал Фиска и спрятал запасной план подальше от Кранка.

Дракончик, не вполне понимая масштаб совершённого, всё ещё сидел рядом с обгоревшими краями бумаги и выглядел довольным.

— Теперь выглядит драматичнее, — заметил он.

— Ещё раз так поможешь, и я назначу тебя ответственным за перенос воды, — предупредил я.

Он помрачнел.

— Это унизительная угроза.

Несмотря ни на что, настроение у всех оставалось странно приподнятым. Слишком много времени в этом месте всё только ломалось. Когда хоть что-то начинает работать, даже пожар, если он случился вчера, кажется уже не концом света, а просто частью службы.

Мы вышли к главному входу, чтобы проверить тягу воздуха и посмотреть, как изменилась площадка после расчистки.

На мгновение всё действительно выглядело почти обнадёживающе.

Сквозняк шёл ровнее. У входа не валялись груды старого мусора. Факелы у арки горели устойчиво. Даже вывеска, хоть и повреждённая, перестала казаться надгробием для собственного названия. Подземелье впервые за много лет не просто существовало. Оно начинало работать.

Именно в этот миг сверху раздался треск.

Тот особый, сухой, очень ясный треск, который никогда не сулит ничего хорошего и который любой, кто служил в осадах, учится узнавать раньше собственного имени.

Я поднял голову.

Камень над аркой дрогнул.

Одна из временных стоек, поставленных утром, накренилась чуть в сторону с тем почти вежливым движением, какое делает человек перед тем, как потерять сознание. Потом вверху что-то осыпалось — сначала песок, затем мелкая крошка, а потом вся левая часть облицовки входа вдруг вздохнула, подумала и поехала вниз.

— Назад! — рявкнул я.

Все отскочили.

Бранн схватил Мара за плечо и дёрнул в сторону. Фиска пригнулся, прижимая к себе книги с той героической самоотверженностью, на которую бухгалтеры способны только ради документов. Кранк с писком подпрыгнул и взлетел ровно настолько, чтобы врезаться в собственную панику. Йорген, будучи скелетом, отступил удивительно быстро для существа без мышц.

Арка обвалилась с таким грохотом, будто всё подземелье решило разом выразить своё мнение о реформах.

Камни, пыль, обломки старых досок и куски облицовки рухнули вниз, перекрывая вход почти до половины. Облако известковой пыли ударило в лицо, заполнило двор, полезло в рот, в глаза, в уши и даже, кажется, в мысли. На несколько секунд стало невозможно ни видеть, ни говорить, только кашлять и слушать, как оседает то, что ещё минуту назад называлось главным входом.

Когда пыль начала расходиться, перед нами открылась новая картина нашего хозяйства.

Подземелье работало.

Но попасть в него снаружи теперь стало заметно труднее.