После обвала главного входа я спал удивительно хорошо.

Не потому, что всё шло удачно. Скорее наоборот: когда бедствие достигает определённого уровня, разум перестаёт пытаться обогнать его мыслями и просто отключается из чувства самосохранения. На войне я видел такое не раз. После длинного отступления, после ночного штурма, после переправы под дождём человек садится у колеса телеги, прислоняется к мешку с зерном и засыпает так крепко, будто мир снаружи — чья-то чужая обязанность.

Утром мир, разумеется, никуда не делся.

Главный вход всё ещё был наполовину завален. В пыли виднелись следы вчерашней спешки, обломки камня, перекошенная подпорка и Бранн, который с самого рассвета стоял перед осыпавшейся аркой с выражением человека, чьего давнего врага наконец-то удалось уличить в плохом поведении.

— Я говорил, — произнёс он, когда увидел меня.

— Что именно?

— Что ей не нравится слово «после».

Это была, к сожалению, справедливая реплика.

Мы уже успели расчистить узкий проход для работников, поставить временное ограждение и натянуть верёвку с табличкой «Осторожно. Ремонт и возможное дальнейшее разочарование». Формулировка принадлежала Добрy. Я не одобрил её официально, но и снимать не стал: она хотя бы не обещала посетителям того, чего у нас не было.

Хуже всего оказалось то, что обвал очень ясно показал предел наших возможностей. Да, мы могли подпереть арку, расчистить мусор, пустить воздух по шахтам и заставить одну ловушку работать как следует. Но при этом любое старое решение подземелья всё ещё могло в любую минуту обрушиться на голову — в буквальном смысле. А чтобы пережить повторную проверку, мало было просто латать трещины. Нужна была система. Наблюдение. Предупреждение. Время на реакцию.

И вот именно тогда выяснилось, что самые полезные сотрудники этого хозяйства — крысы.

Я давно заметил, что они ведут себя не как обычная мелкая живность. Слишком организованно. Слишком быстро. Слишком вовремя. Если в коридоре появлялся новый запах, крысы узнавали о нём раньше кухни. Если на складе кто-то открывал ящик, через десять минут хотя бы одна серая морда уже сидела поблизости и делала выводы. Если в дальней стене начинала осыпаться штукатурка, крысы исчезали оттуда за час до того, как это замечал любой работник с глазами и обязанностями.

Но по-настоящему я понял это только на третий день после обвала.

Мы с Марой и Фиской осматривали узкий боковой лаз, которым теперь временно пользовались вместо главного входа. Ход был старый, низкий, пах сыростью, корнями и той старой каменной пылью, которая въедается в одежду так прочно, будто тоже хочет числиться в штате. Нужно было решить, можно ли расширить его для будущих посетителей или хотя бы использовать как запасной путь. Я стоял на корточках у стены и слушал, как вода где-то внутри кладки медленно ищет себе дорогу, когда одна из крыс — номер четыре, если верить Фиске, хотя лично я давно подозревал, что все они куда лучше знают имена друг друга, чем мы их номера, — выскочила из щели, пискнула, замерла и стукнула передней лапой по камню.

Из глубины стены ей тут же ответили.

Не просто писком. Я бы не обратил внимания, если бы дело было только в обычных крысинных звуках. Но это было похоже на короткий импульс — не громче обычного шороха, но с каким-то странным, почти звенящим оттенком, как если бы кто-то очень тихо ударил ногтем по стеклу. Номер четыре вздрогнула, коротко пискнула снова, и через несколько секунд с другого конца коридора, метрах в двадцати от нас, высунулась ещё одна крыса.

Она посмотрела прямо на первую.

Потом развернулась и исчезла.

— Что это было? — спросил я.

Мара пожала плечами.

— Они так иногда делают.

— Что значит «так»?

— Передают.

— Что именно?

— Ну… простые вещи.

Она сказала это с таким спокойствием, будто речь шла о том, что вода мокрая, а орки не любят бесполезных разговоров.

Я выпрямился.

— Простые вещи — это какие?

— Опасность. Еду. Чужих. Путь свободен. Путь не свободен. Иногда ещё «не лезь туда, там идиоты».

Фиска, листавший записи даже в таком проходе, поднял голову.

— Последний сигнал у них особенно отработан.

Я посмотрел сначала на него, потом на Мару.

— И вы говорите об этом так, будто это обычное дело.

— Для них — да, — ответила она. — У крыс свои тропы, свои знаки, свои привычки. Иногда с магией. Небольшой. Почти бытовой.

— Магией?

— Очень слабой, — уточнил Фиска. — Инстинктивной. Родовой. Что-то вроде естественной передачи ощущений на короткое расстояние.

— Почему мне никто раньше не сказал, что наши крысы умеют обмениваться магическими сигналами?

— Вы были заняты подземельем, долгами, инспекцией, пожаром и обвалом, — заметил Фиска. — Мне казалось, на этом фоне новость о частично организованной крысиной сети не выглядит первоочередной.

Я открыл рот, потом закрыл.

Справедливо, но всё равно возмутительно.

— Покажите ещё, — сказал я.

Мара присела на корточки и щёлкнула языком. Из тени тут же появилась крыса номер семь — маленькая, шустрая, с надорванным ухом и выражением хитрой обиды на морде. Мара что-то тихо свистнула. Семёрка уставилась на неё, потом убежала в сторону склада. Через несколько ударов сердца оттуда донёсся тот же странный тонкий звук. Почти сразу в дальнем коридоре, где работал Бранн, кто-то громко рявкнул:

— Кто опять трогал мои скобы?!

И вслед за этим оттуда выскочила ещё одна крыса, промчалась мимо нас и исчезла в соседней трещине.

— Что ты ей сказала? — спросил я.

— Чтобы передала: «Бранн злой».

— И это сработало?

Мара кивнула.

— Они любят понятные сообщения.

Фиска кашлянул.

— Технически это не полноценная речь. Скорее набор меток. Направление, срочность, простое значение.

— Этого достаточно, — сказал я.

Военный опыт иногда приходит не как память о битве, а как мгновенное узнавание полезного инструмента. У тебя может не быть хорошей кавалерии, дорогих сигнальных флагов или быстрого гонца. Но если есть способ раньше узнать, что по дороге движется чужой отряд, — значит, у тебя уже половина преимущества.

Я медленно оглядел стены подземелья, щели, трещины, узкие лазейки, все те пути, где крысы ходили так же свободно, как мы — по коридорам.

— Мы можем использовать их для наблюдения? — спросил я.

Мара сразу поняла, к чему я клоню.

— За дорогой?

— За дорогой. За деревней. За поворотом у ручья. За трактом. За всем, откуда к нам может прийти либо беда, либо деньги.

Фиска задумался.

— Если грамотно поощрять и не ставить слишком сложных задач, да.

— Поощрять чем?

— Сыром, вяленым мясом, правом безнаказанно сидеть в тёплых трубах и, вероятно, признанием заслуг.

— Последнее обязательно? — спросил я.

— Для разумных сотрудников — да.

Я несколько секунд молчал.

Потом сказал:

— Хорошо. С сегодняшнего дня создаём наблюдательную сеть.

Так в подземелье появилась разведка.

Не в официальном смысле, не с печатью и не с красивой формой, а в самом полезном: мы расставили крыс по точкам вокруг холма, вдоль дороги, возле старого моста, у окраины деревни и у перекрёстка, где путники обычно решают, сворачивать ли к лесу или ехать дальше к городу. Мара и я разработали простую систему сигналов. Фиска настоял на том, чтобы всё было записано.

В его книге появилась новая страница:

КРАТКИЕ СИГНАЛЫ НАБЛЮДЕНИЯ

чужие идут;

чужие едут;

много чужих;

герои;

торговцы;

опасность;

дым;

еда;

собака;

инспекция;

не подходить;

срочно.

— Откуда крысы знают, что такое инспекция? — спросил я.

— По походке, — невозмутимо ответил Фиска.

Я не стал спорить. После господина Мельха я и сам начал подозревать, что чиновники издают особую разновидность шума ещё до того, как открывают рот.

В следующие дни новая система начала работать лучше, чем многие старые.

Крысы уходили на рассвете и возвращались к сроку, принося не вещи, а сведения. Пахнущие дорогой, пылью, корой, чьими-то запасами и чужими собаками, они выскакивали из щелей, пищали, стучали лапами, посылали друг другу тонкие магические сигналы, а Мара переводила их с той деловитостью, с какой хороший сержант принимает донесения от постов.

— Двое на телеге, — говорила она. — Не к нам. Дрова.

Или:

— У деревни спор. Пекарь опять ругается с охотником.

Или:

— По дороге шли трое с копьями. Охрана купца. Мимо.

Иногда сведения были менее полезными.

— Чёрная собака у мельницы. Злая.

— Это нам зачем?

— Чтобы крысы туда не ходили, — говорила Мара, и в таком ответе было больше здравого смысла, чем в половине героических планов, которые мне доводилось слышать.

Мне нравилось наблюдать, как подземелье начинает обрастать глазами.

Не настоящими глазами, конечно. Но знанием. А знание в плохом хозяйстве — редкость, почти роскошь. До этого мы жили как слепой гарнизон в развалинах: чинили то, что уже рухнуло, тушили то, что уже загорелось, спорили с теми, кто уже пришёл. Теперь у нас появился шанс узнавать заранее.

Я даже начал думать о часовых графиках для крыс.

Этого, разумеется, хватило, чтобы Фиска сделал следующий шаг.

Однажды вечером он пришёл ко мне с папкой.

Папка была толстой. Уже одно это предвещало неприятности, потому что у Фиски не существовало тонких папок для хороших новостей.

— Я считаю, — сказал он, устраиваясь за столом, — что нам следует оформить крыс официально.

Я медленно отложил ложку. После пожара на кухне и обвала входа ужины стали проходить в настороженной готовности к новым бедствиям, так что я научился распознавать их по интонации.

— Что значит «официально»?

— Как сотрудников.

— Они и так сотрудники.

— Фактически — да. Но не документально.

— Фиска.

— Это важно.

— Для кого?

— Для учёта, начислений, распределения пайков, ответственности, внутреннего порядка и, возможно, будущего лицензирования.

Я смотрел на него молча.

Он открыл папку.

— Если разумные существа выполняют трудовые функции на постоянной основе, получают вознаграждение и действуют в интересах объекта, их правовой статус должен быть определён.

— Ты хочешь поставить крыс на жалованье?

— В известном смысле они уже получают натуральное довольствие.

— Я не об этом.

— Я тоже не только об этом. Если придёт повторная проверка и инспектор выяснит, что мы используем незарегистрированную сеть разумных осведомителей, он задаст вопросы.

— Я и без того живу среди вопросов.

— Тогда стоит хотя бы на некоторые иметь заранее подготовленные бумаги.

В этом была своя ужасная логика.

— И что нужно, чтобы оформить крысу как сотрудника? — спросил я, уже зная, что пожалею об ответе.

Фиска просиял так, как только бухгалтер может просиять перед лицом нового порядка.

— Немногое. Установить имя или рабочее обозначение. Закрепить функцию. Собрать отпечатки лап. Подтвердить происхождение. Подготовить служебный лист. В идеале — выдать паспорта.

— Паспорта?

— Малого формата.

— Крысам?

— Разумеется. Не большие же.

Я прикрыл глаза.

— Фиска, скажи мне честно: ты сейчас издеваешься?

— Никогда, когда речь идёт о документах.

Это, пожалуй, и было самой тревожной частью.

На следующий день в подземелье состоялось первое в моей жизни мероприятие по регистрации крысиного персонала.

Я пережил осады. Допросы. Отступление через болото в ноябре. Разговор с вдовой капитана, которому я не успел прислать подмогу. Но ничто из этого не подготовило меня к тому, что я увижу Мару, склонённую над столом, где сидит крыса номер четыре, а Фиска деловито прикладывает её лапу к подушечке с чернилами.

— Держите ровно, — говорил он. — Смазанный след недопустим.

— Она щекочется, — отвечала Мара.

Крыса смотрела на них обоих с высокомерным терпением существа, которое до конца не понимает, зачем большие опять устроили что-то бумажное, но ради сыра готово потерпеть.

На другом конце стола Добр вырезал из плотной бумаги маленькие карточки.

— Имя? — спросил Фиска.

— Четвёрка, — сказал я.

— Это не имя, а порядковое обозначение.

— А чем плохо?

— Недостаточно уважительно.

Мара посмотрела на крысу.

— А как тебя зовут по-настоящему?

Крыса пискнула, стукнула хвостом и, кажется, высказала целый набор смыслов, среди которых я уловил только общую интонацию презрения к ограниченности человеческой речи.

Мара задумалась.

— Похоже на… Нора.

— Это точно? — спросил я.

— Насколько вообще можно быть точной с крысой.

— Записываю: Нора, — сказал Фиска.

— Но это же самка?

— А если нет, исправим приложением.

Дальше стало только хуже.

Паспорта действительно делали.

Маленькие, сложенные вдвое листки, где значилось: условное имя, должность, участок наблюдения, рацион, отличительные признаки. На справках о происхождении Фиска сначала попытался ввести графу «родители», но быстро отказался, когда выяснилось, что крысы либо не считают нужным обсуждать подобные вопросы, либо делают это слишком быстро для делопроизводства.

— Тогда будет «происхождение: местное», — решил он.

— Очень удобно, — заметил я.

— Зато честно.

Бранн заглянул в помещение как раз в тот момент, когда мы фотографически — то есть чернильно — фиксировали отпечатки лап восьмёрки.

Он постоял в дверях, молча наблюдая за сценой, потом спросил:

— Мне теперь тоже паспорт переделывать?

— Нет, — ответил я.

— Жаль. А то было бы справедливо.

— Не начинай.

— Я просто хочу понять, в какой момент подземелье окончательно сошло с ума.

— В тот, когда выяснилось, что крысы работают лучше части персонала.

— С этим не поспоришь, — признал он и ушёл.

Через два дня у нас был первый официальный список:

СОТРУДНИКИ РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНОЙ СЛУЖБЫ МАЛОГО ХОДА

Нора — внутренние переходы, главный коридор;

Серая Ушина — дорога к деревне;

Быстрый Хвост — мост и ручей;

Пыльник — складские обходы и запахи;

Мелкая — входные трещины и верхняя арка;

Шестёрка (временно без иного имени) — дальний тракт;

Ржавая — мельница и околица;

Кусачка — резерв.

— Почему резерв называется Кусачка? — спросил я.

— По личным качествам, — ответила Мара, не поднимая глаз.

Я не уточнял.

Система оказалась поразительно полезной.

Мы заранее узнали, что из деревни к нам дважды собирались прийти дети — и успели закрыть боковой лаз, пока никому не пришло в голову играть у заваленной арки. Мы узнали, что местный мельник считает подземелье проклятым, но в то же время уверен, что там можно выгодно сбывать лежалую репу. Мы узнали, что о нас уже начали говорить как о «том месте, где что-то чинят», а это для объекта с нашей репутацией было почти рекламой.

Однажды крысы передали даже запах грозы раньше, чем её заметил кто-либо наверху. Бранн после этого долго смотрел на них с новым уважением.

— Хорошие разведчики, — сказал он.

— Я знаю.

— Мелкие.

— Это тоже плюс.

— Их труднее убить.

— Именно.

— И кормить дешевле.

— Вот теперь ты начинаешь понимать управление.

Он мрачно кивнул.

Вечером того дня я сидел у стола с Фиской и разбирал новые расчёты. Доходов всё ещё не было. Расходы оставались оскорбительно реальными. Но ремонт двигался, вентиляция работала, проходы укреплялись, а благодаря крысам мы хотя бы не ждали беды с закрытыми глазами.

— Если всё продолжится такими темпами, — сказал я, — у нас есть шанс.

Фиска поднял взгляд поверх книги.

— Шанс на что именно?

— На то, чтобы не развалиться до проверки.

— Это уже амбициозно.

— Я стараюсь мыслить широко.

— Осторожнее. В нашем положении широкие мысли часто задевают потолок.

В этот момент из коридора донёсся быстрый цокот лап.

Потом ещё один.

Потом короткий, резкий писк — не обычный, не бытовой, а тот самый, срочный, от которого у всех, кто уже привык к крысиной разведке, внутри сразу что-то собиралось в узел.

Мара появилась первой.

— Есть сигнал, — сказала она.

За её ногами в комнату влетела Серая Ушина. Пыльная, взъерошенная, с листьями в шерсти и таким видом, словно бежала без остановки от самой дороги. Крыса вскочила на стол, ударила лапой по дереву, пискнула раз, второй, третий — коротко, резко, с повтором, а потом передала ещё тот тонкий магический импульс, от которого даже воздух на миг словно дрогнул.

Мара прислушалась.

Потом посмотрела на меня.

— Ну? — спросил я.

Она не ответила сразу. Только улыбнулась — коротко, почти недоверчиво.

— К нам идут, — сказала она.

— Кто?

Крыса пискнула снова, уже сердито, будто не понимала, почему большие всегда требуют подтверждения очевидного.

Мара выдохнула.

— Герои.

В комнате стало тихо.

Даже Фиска перестал писать.

— Сколько? — спросил я.

Мара прислушалась к новым сигналам.

— Первая группа. Небольшая. Четверо. С оружием. С дорожными мешками. Один в плаще. Один очень шумный. Один пахнет маслом и железом. Идут по дороге прямо сюда.

Я медленно встал.

Первая группа героев.

Не инспектор. Не крестьяне. Не дети, забредшие посмотреть на развалины. Настоящие посетители. Те самые, ради которых вообще существуют подземелья, ловушки, сокровищницы, билеты, жалобы, лицензии и почти всё остальное, что делало нашу жизнь такой дорогой и сомнительной.

Кранк, который подслушивал у двери, просунул голову внутрь.

— Что случилось?

Я посмотрел на него, на крысу на столе, на Мару, на Фиску с его книгой и на листы смет, в которых денег всё ещё было меньше, чем надежды.

И впервые за всё это время почувствовал не только усталость, но и настоящее напряжение перед боем.

— Готовь сокровищницу, — сказал я. — У нас гости.