О конце света всегда думают неправильно.

Людям представляется, что он приходит красиво: с огнём, грохотом, небесными знамениями, пророческими голосами, древними королями, которые поднимаются из забытых саркофагов, и армиями мёртвых, идущими через тёмные ворота. Всё это, разумеется, у нас тоже имелось — и даже в некотором избытке. Но, как выяснилось, настоящая повседневная форма катастрофы выглядела куда менее величественно.

Она выглядела как пустеющая кладовая.

Как спор о том, кому положена последняя бочка сухарей.

Как человек, который в разгар осады идёт искать виноватого в исчезновении собственной фляги.

Как гоблины, внезапно открывшие в себе любовь к письменному делопроизводству.

И как дракон, решивший, что дефицит воды — это удачный момент для гибкой монетизации природных ресурсов.

Утро после первой полной ночи обороны началось с инвентаризации провала.

Фиска, не спавший, кажется, вообще, стоял над столом в штабе и зачитывал цифры таким тоном, будто лично участвовал в моём воспитании и теперь был разочарован окончательно.

— По текущим расчётам, — сказал он, — при урезанном рационе и без дополнительных потерь продуктов нам хватит на несколько дней терпимого недовольства или на чуть меньшее количество дней открытого бунта. С водой всё ещё хуже, как я уже имел удовольствие сообщить тебе ночью. С маслом — напряжённо. С перевязочным — терпимо. С нормальной едой — почти смешно.

— Не надо делать список угроз настолько подробным, — сказал я. — У меня нет времени пугаться по категориям.

— А стоило бы. Это дисциплинирует.

Я потёр лицо ладонями и оглядел зал.

Люди выглядели именно так, как и должны выглядеть защитники осаждённого подземелья, у которых уже есть нежить внутри, враги снаружи и недостаток воды в придачу: злые, небритые, невыспавшиеся и всё меньше склонные романтизировать происходящее. Даже герои, которых прежде ещё можно было принять за любителей риска, теперь больше походили на случайно мобилизованных работников очень неблагополучной шахты.

— Ладно, — сказал я. — Еду дробим. Воду выдаём по спискам. Все личные запасы — под общий учёт.

При этих словах Фиска мрачно кивнул, но Мара сразу скривилась:

— И сейчас начнётся.

— Уже началось?

— Уже.

Оказалось, что началось даже раньше, чем я думал.

Первая мелкая катастрофа пришла в образе разъярённого героя по имени Вальт, который ворвался в штаб с таким видом, будто лично преследовал изменника престола.

— У меня украли флягу! — объявил он, не здороваясь.

Я посмотрел на него несколько секунд.

— Поздравляю. Ты официально живёшь в осаде.

— Не смешно!

— А я и не смеюсь. Кто украл?

— Если бы я знал, уже бил бы.

— Содержательно.

Он шагнул ближе к столу.

— У меня был полный запас воды! Я оставил сумку у стены, вернулся — фляги нет!

Фиска, не поднимая глаз от списка, сухо заметил:

— Значит, не оставляй сумку у стены в подземелье, полном голодных, жадных, усталых и вооружённых существ.

— Ты мне сейчас читаешь мораль?

— Нет. Формулирую окружающую среду.

— Заткнитесь оба, — сказал я прежде, чем спор успел вырасти в дуэль на почве гидрологии. — Мара, проверь складской сектор. Пусть никто не таскает чужие запасы. Кто поймается — сутки на выгребных и без права жаловаться.

— Даже герои? — спросила она с заметным удовольствием.

— Особенно герои.

Вальт ушёл оскорблённым, но хотя бы ушёл.

Через четверть часа пришла вторая проблема.

Трое оставшихся внутри наёмных героев решили, что оборона объекта не входит в оплаченный ими маршрут и потому требует отдельного обсуждения вознаграждения. Формулировка была именно такой — настолько наглой, что я даже не сразу смог на неё разозлиться. Один из них, тот самый со шрамом на подбородке, заговорил первым:

— Мы рискуем жизнью вне рамок изначального контракта.

— Вы рискуете жизнью внутри запертого подземелья, — ответил я. — Это слегка меняет жанр.

— Всё равно это не стандартная услуга.

— Нет. Это осада.

— Вот именно. А значит, надбавка.

Я долго смотрел на него.

Потом перевёл взгляд на остальных. Потом снова на него.

— Ты серьёзно пришёл ко мне в момент, когда у нас кончаются еда и вода, внутри ходят строем мертвецы, снаружи собирается корпоративная армия, а из глубины говорит древний король, — и хочешь обсудить премию?

Он не отвёл взгляда.

— Мы хотим понимать, за что умираем.

— За то, чтобы не умереть бесплатно прямо сейчас, — ответил я. — Это лучший тариф, который у меня есть.

Охотница с арбалетом, стоявшая рядом с ним, хмыкнула.

— Звучит честно.

— Потому что это честно.

На мгновение мне показалось, что спор закончен. Но тут герои, видимо, решили, что раз уж мир разваливается, надо успеть хотя бы выбить из него дополнительные условия.

— Тогда письменное подтверждение, — сказал второй.

Я моргнул.

— Что?

— Что после снятия осады нам будет выплачена надбавка за оборонную службу.

На этот раз Фиска оторвался от бумаг и посмотрел на меня так, будто хотел увидеть, как именно я буду убивать людей взглядом.

— Вы все сговорились? — очень тихо спросил я.

— Нет, — спокойно сказал герой. — Просто учимся у гоблинов.

Это оказалось пророчески точным замечанием.

Потому что следующими действительно явились гоблины.

Не все, конечно. Только делегация из трёх, и возглавлял её, к моему глубочайшему изумлению, старый Кривоух, обычно предпочитавший решать вопросы мелким саботажем, а не переговорами. Сегодня же он был важен, собран и даже держал в лапах дощечку с какими-то каракулями, от вида которых у меня заранее началась головная боль.

— Хозяин-управляющий, — сказал он, прищурившись, — гоблинский труд при изменении условий требует письменного приказа.

Я несколько секунд смотрел на него.

— Повтори.

— Письменного приказа, — с удовольствием повторил Кривоух. — Потому что сейчас не обычная работа. Сейчас опасное положение, осадное, военное и с мёртвыми. А значит, устное распоряжение потом можно оспорить.

Фиска издал звук, в котором страдание неожиданно смешалось с профессиональным уважением.

— Они эволюционировали в бюрократию, — пробормотал он. — Нас всех за что-то наказали.

— Ты им это объяснил? — спросил я.

— Уже пытался. Они хотят бумагу.

Я снова посмотрел на Кривоуха.

— Ты понимаешь, что если мы сейчас не удержим внутренние проходы, вам некому будет оспаривать приказы, потому что вы будете либо мертвы, либо хуже?

Гоблин развёл лапами.

— Тем более нужна ясность полномочий.

— Ненавижу вас.

— А мы любим порядок, — без тени смущения ответил он.

Пришлось писать.

Коротко. Зло. Официально.

«Приказываю гоблинскому персоналу участвовать в укреплении, переноске и снабжении в пределах внутреннего контура до особого распоряжения. Жалобы — после выживания».

Кривоух прочитал, подумал, потом важно кивнул.

— Последняя строка слишком расплывчата, но в целом приемлемо.

— Уйди, пока я не сделал её окончательной.

Он ушёл почти довольный.

И именно тогда в штаб вошёл Кранк.

Если до этого я ещё сомневался, может ли утро стать хуже, то напрасно.

Он шёл важно, неторопливо, с тем выражением морды, которое всегда означало, что дракончик сейчас либо произнесёт нечто глубоко оскорбительное, либо предложит сделку, которую сам считает блестящей, а все остальные — преступной.

— У меня деловое предложение, — объявил он.

— Нет, — сказал я сразу.

— Ты даже не выслушал.

— И всё равно нет.

— Это близоруко.

— Кранк.

Он вспрыгнул на край стола и посмотрел на меня с почти трагическим укором.

— В моём секторе есть резерв воды.

Комната замерла.

Я медленно выпрямился.

— Откуда?

— Я предусмотрителен.

— Что значит — предусмотрителен?

Кранк взмахнул хвостом.

— Дракон, который хранит сокровища, обязан заботиться о сопутствующей инфраструктуре.

Фиска уронил карандаш.

— Ты… — сказал он страшно тихо. — Ты скрывал запас воды?

— «Скрывал» — грубое слово. Я его сохранял.

— Для чего?!

— Для стабильности сокровищного сектора. Влажность, терморежим, личный комфорт, возможные осады, эстетика выживания.

Я почувствовал, как по лицу у меня медленно поднимается что-то очень опасное.

— И ты пришёл сообщить об этом только сейчас?

— Потому что теперь настал идеальный момент для переговоров.

— Кранк…

— Я готов передать часть водного резерва в обмен на умеренное увеличение золотой доли.

Мара согнулась пополам от беззвучного хохота. Фиска побледнел так, будто прямо сейчас собирался умереть и восстать уже исключительно из ненависти. Я же просто стоял и смотрел на дракона, пытаясь решить, можно ли считать оправданным убийство совладельца в условиях военной необходимости.

— Ты хочешь обменять воду на золото, — медленно сказал я.

— В рамках взаимовыгодного ресурсного соглашения.

— Во время осады.

— Особенно во время осады. Это придаёт сделке исторический вес.

— Я тебя сейчас задушу.

— Технически затруднительно, — заметил он. — Но я ценю пыл.

Фиска выпрямился так резко, что стул за ним чуть не упал.

— Никакой дополнительной доли! — почти выкрикнул он. — Никакого ресурсного соглашения! Никакой монетизации жажды внутри объекта, где я и так уже считаю людей по глоткам!

Кранк оскорблённо прижал крылья.

— Ты мыслишь слишком краткосрочно.

— А ты мыслишь как маленький золотой шантажист!

— Это тоже форма финансовой дальновидности.

Я вскинул руку, пока спор не превратился в межвидовое убийство.

— Хватит. Кранк, ты сейчас же отдаёшь весь запас воды под общий учёт.

— Без компенсации?

— С благодарностью за проявленную гражданскую зрелость.

— Это звучит подозрительно дёшево.

— Потому что альтернатива — я расскажу всем, что в разгар осады дракон пытался нажиться на жажде детей и раненых.

Он надулся.

— Это демагогия.

— Это управление репутацией. Учись.

Кранк смотрел на меня долго и крайне неприязненно.

Потом фыркнул.

— Хорошо. Но я считаю это принудительным перераспределением в ущерб стратегическому величию.

— Запишем в протокол.

— Я ненавижу твои формулировки.

— Взаимно.

Как ни странно, на этом день всё же не закончился.

Потому что к вечеру стало ещё яснее: даже с кранковским тайным резервом мы не протянем достаточно долго, если осада затянется. Люди пили больше, чем хотелось Фиске. Варить почти было не на чем. Раненым требовалась чистая вода. Герои продолжали смотреть на выдачу с выражением оскорблённой профессиональной доблести. Один из посетителей пытался тайком развести суп на питьевой норме, за что едва не был линчеван соседями по бывшему банкетному залу.

И тогда Бранн, до сих пор молча возившийся с укреплением старой кладки у служебной кухни, прислал за мной.

Я пришёл раздражённый, уставший и совершенно не настроенный на новые открытия. С некоторых пор всякое неожиданное «господин управляющий, вам лучше взглянуть» вызывало у меня инстинктивное желание спрятаться под стол и заявить, что меня нет.

Бранн ждал у старого колодца.

Я знал о нём, разумеется. Все знали. Круглая каменная шахта в заброшенном техническом закутке, давным-давно пересохшая, узкая, бесполезная, сверху закрытая решёткой и потому много лет считавшаяся лишь архитектурным пережитком тех времён, когда подземелье ещё пыталось быть самообеспеченным сооружением, а не коммерческой ловушкой с претензией на доходность.

— Если ты сейчас скажешь, что там тоже налоговая проблема, я уйду, — сказал я.

Бранн даже не хмыкнул.

— Загляни.

Я подошёл к краю, взял лампу и посмотрел вниз.

Сначала увидел только камень. Потом — влажный блеск на нижней кладке. Потом — чёрную пустоту сбоку, там, где стенка шахты была проломлена или намеренно раскрыта во что-то более глубокое.

— Это ещё что?

— Не колодец, — мрачно сказал Бранн. — Или не только колодец. Я простукивал кладку, думал укрепить верхнее кольцо, а с одной стороны звук оказался пустой. Мы расчистили мох и нашли боковой проход.

Ко мне подошла Лира, которую, видимо, уже успели позвать раньше.

— И оттуда тянет сыростью, — сказала она. — Не стоячей. Текущей.

Я медленно поднял глаза на них обоих.

— Вы хотите сказать?..

Бранн кивнул.

— Похоже, старый колодец выходит к подземной реке.

На этот раз я молчал дольше обычного.

Потому что в мире, где у нас одновременно есть нежить, осада, корпоративная экспедиция, гоблинская бюрократия и драконье водяное вымогательство, обнаружение тайного прохода к реке казалось уже не чудом, а просто очередной хозяйственной насмешкой судьбы.

И всё же впервые за весь день я почувствовал не раздражение.

Надежду.

***

Оборона становится настоящей не тогда, когда у тебя появляются стены, а тогда, когда впервые возникает соблазн использовать не силу, а обман.

До этого мы только затыкали бреши, считали воду, делили хлеб, спорили с гоблинами о форме приказа и пытались не дать миру развалиться быстрее, чем Фиска успевал его переписать в учётную книгу. Всё это было необходимо, но в сущности оставалось реакцией. Мы отвечали. Мы удерживали. Мы подбирали камни там, где уже пошла трещина.

А мне нужен был ход, после которого отвечать начнут они.

Старые тоннели дали такую возможность.

После находки прохода к подземной реке Йорген и Бранн ещё глубже залезли в старую внутреннюю структуру подземелья. То, что прежде казалось просто беспорядочным наслоением коридоров, хозяйственных ходов, складских лазов и забытых боковых шахт, постепенно начинало складываться в куда более ясную картину. Подземелье не просто перестраивали много раз. В какой-то момент его действительно проектировали как оборонительный узел: с обходными маршрутами, узостями, скрытыми связками, ложными тупиками и внутренними линиями движения, которые могли использоваться и для отступления, и для манёвра, и для локальных ловушек.

Правда, столетия жадности, переделок и бездарного хозяйствования успели похоронить большую часть этого замысла под складами, клетями, прибыльными маршрутами и архитектурными недоразумениями. Но кое-что всё ещё оставалось.

Когда Йорген принёс мне сводную схему, начерченную грубо, неровно, местами по памяти, местами по следам, я смотрел на неё так, будто впервые видел настоящее лицо собственного подземелья.

— Вот здесь, — сказал он, проводя костяным пальцем по карте, — старый военный обход к нижнему сектору. Сейчас часть завалена, но если расчистить середину и оставить видимые следы движения, он будет выглядеть как срочный манёвр отхода.

— Для кого? — спросила Мара, склонившаяся над столом.

— Для того, кто умеет читать крепость. Если противник решит, что мы пытаемся тихо перебрасывать силы или уводить людей через внутренний маршрут, он может рискнуть туда сунуться.

Я смотрел на линию на карте и чувствовал, как в голове начинает складываться не просто идея, а тот знакомый холодный порядок, который приходит перед настоящим решением. Слишком давно я не думал так, как думал сейчас. Не как управляющий, не как хозяин хаоса, не как человек, который спасает бухгалтерию от огня. А как командир, которому впервые за долгое время попалась местность, где можно не только защищаться, но и заставить врага поверить в выгодную тебе картину.

— Мы дадим им ложный маршрут, — сказал я.

Лира подняла глаза от своих заметок.

— Ложный — в каком смысле?

— В таком, что он будет выглядеть как наша слабость. Или как поспешно организованный тыловой проход. Следы факелов. Смазанные ботинками повороты. Брошенный ящик. Несколько перевязок у стены. Немного крови, если придётся. Всё, что говорит: сюда шли в спешке и не для вида.

Бранн хмыкнул.

— И куда он приведёт?

Я перевёл взгляд на карту.

— Сюда.

Это было старое помещение на боковом отводе, когда-то, по словам Йоргена, использовавшееся как узел задержки. Узкий вход. Неровный пол. Высокая верхняя ниша. Два боковых кармана, в которых могли спрятаться стрелки или люди с горючими смесями. И главное — возможность захлопнуть заднюю плиту, если противник зайдёт достаточно глубоко.

Мара медленно улыбнулась.

— Вот это уже звучит как жизнь.

— Для кого-то — наоборот, — сухо заметил Фиска.

— Ты опять портишь стиль.

— Я поддерживаю бухгалтерский реализм.

Я не обратил внимания.

План был хорош. Не идеален — в осаде идеального вообще не бывает, — но хорош. Слишком хорош, чтобы я ему сразу доверился.

Именно это чувство и заставило меня задержаться над картой дольше, чем хотелось всем остальным.

— Что? — спросила Лира.

— Слишком прямой соблазн, — ответил я. — Если я это вижу как красивую приманку, есть шанс, что и они увидят. Особенно если мёртвыми солдатами командует не тупой подъём, а кто-то, кто понимает строй и обход.

Йорген медленно кивнул.

— Да.

Мара фыркнула.

— Нельзя же теперь вообще ничего не делать только потому, что враг, возможно, не совсем идиот.

— Нельзя, — согласился я. — Но и считать его идиотом — тоже нельзя.

Тишина повисла на несколько секунд.

Потом я всё-таки сказал:

— Делаем.

Потому что в какой-то момент выбор всегда один: или ты рискуешь своим умом, или позволяешь врагу спокойно пользоваться своим.