Капитан резко вдохнул, явно готовясь приказать что-то своим людям, но Мельх поднял руку:

— Пока я не зафиксировал официальный отказ в особом порядке, штурмовать зарегистрированный объект вы не имеете права.

— Тогда фиксируйте быстрее, — холодно сказал Седрик.

— Не давите на меня, Вальд.

— Я не давлю. Я напоминаю о последствиях промедления.

Я посмотрел на него и вдруг с пугающей ясностью увидел, насколько тщательно всё выстроено. Прорыв нежити в жилую часть. Компания у ворот почти сразу после начала боя. Формулировка «спасательная операция». Подготовленные носилки. Щиты. Священник. Показательная забота. Если бы я не знал, насколько они замешаны в происходящем, даже сам мог бы признать картину убедительной.

— Ты знал, что это случится, — сказал я.

Седрик не моргнул.

— Я знал, что вскрытие древнего контура может вызвать нестабильность.

— И всё равно полез.

— Потому что без вскрытия мы бы так и оставались в плену у догадок.

— А теперь вы собираетесь прийти как спасители к пожару, который сами помогли разжечь.

Его взгляд стал чуть холоднее.

— Осторожнее, Герхард. В вашем положении обвинения без прямых доказательств звучат особенно слабо.

— В моём положении хотя бы не нужно притворяться благородным.

Это его всё-таки задело. Совсем чуть-чуть. Но мне хватило.

Сверху донёсся новый грохот.

Не снаружи. Изнутри.

Где-то в глубине подземелья рухнула ещё одна внутренняя створка.

Я резко обернулся.

Один из моих людей уже бежал к нам, задыхаясь.

— Они прорвали второй жилой коридор! — крикнул он. — Идут к складам! Лира велела передать: если не удержим перекрёсток, нижние смогут развернуться по всей внутренней части!

Я выругался.

Теперь картина стала окончательной.

Снаружи — компания, готовая взять объект. Внутри — нежить, действующая по строю. В глубине — голос, который уже успел заразить хотя бы одного гоблина и, возможно, не только его. И посреди всего этого — я, обязанный удержать одновременно людей, двери, порядок и собственную злость.

— Мельх, — сказал я быстро. — Если вы хоть немного понимаете, что здесь происходит, не дайте им войти без вашего прямого распоряжения.

Он резко повернулся ко мне.

— А вы?

— А я иду спасать своё подземелье от тех, кто уже внутри.

Седрик открыл было рот, чтобы что-то сказать, но я не стал слушать. Развернулся и пошёл вниз, потому что спор о праве владения бесполезен, если через четверть часа владеть будет уже некому.

По пути я отдавал приказы так быстро, что сам едва успевал за ними:

— Всех посетителей — в верхний учебный контур и бывший банкетный зал! — Запасы воды — туда же! — Перекрыть северный склад! — Кранка — к центральному пролёту, пусть жжёт всё, что не отзывается на имя! — Бранну — удерживать арсенальный поворот! — Маре — собрать мобильную группу! — Никого не отпускать одного! Даже в уборную — парами и с сигналом!

Люди срывались с мест, бежали, сталкивались плечами, переспрашивали, тащили ящики, оружие, детей двух гостей, которые не вовремя решили приехать с отцом «посмотреть на настоящее подземелье». Кто-то плакал. Кто-то молился. Кто-то пытался спорить, почему их не выпускают наружу, и в этих вопросах было столько паники, что отвечать на них честно означало бы только сделать хуже.

Потому что правда была проста: снаружи нас не ждали спасать. Снаружи ждали момент, когда нас можно будет забрать.

На перекрёстке у складов меня встретил Йорген.

Его кости были испещрены тусклым светом рун, и от этого он сам казался не просто стражем, а последним знаком древнего приказа, который каким-то чудом ещё стоял на нашей стороне.

— Второй рубеж почти готов, — сказал он. — Но мы слишком растянуты.

— Я знаю.

— Живых много. Гражданских ещё больше. У нас не хватает людей, чтобы одновременно держать жилую часть, склады и внутреннюю лестницу.

— Я знаю.

Он посмотрел на меня внимательно.

Не как подчинённый. Как солдат на солдата.

— Тогда придётся жертвовать участком.

Этого я и боялся.

Потому что он говорил о правде гарнизона: невозможно защитить всё. В какой-то момент нужно решить, что важнее — люди, проходы или глубина.

Я уже открыл рот, чтобы ответить, когда издалека, из самой глубины подземелья, донёсся голос.

Не в костях. Не в голове. Не через челюсть мертвеца.

Прямо из тьмы.

Спокойный. Старый. Почти насмешливый.

Он прокатился по коридорам, скользнул по камню, впитался в своды и дошёл до нас так ясно, будто говоривший стоял в соседней комнате.

— Ты неправильно расставил гарнизон, — сказал Король Пепла.

И в этот миг я понял, что он всё это время не просто приближался к нам.

Он наблюдал.

***

После слов, донёсшихся из глубины, у меня не осталось последней роскоши — думать о происходящем как о череде отдельных катастроф. Всё наконец сложилось в ту форму, которой я, вероятно, боялся с самого начала, хотя и не хотел признавать этого даже перед собой.

Подземелье больше не было заведением, которое я из упрямства, жадности и дурного чувства личной ответственности пытался удержать на плаву.

Оно стало крепостью.

Плохо спроектированной для этой роли. Перестроенной из места страха и заработка. С драконом в составе имущества. С алхимиком вместо артиллерии. С бухгалтером вместо нормального интенданта. С нежитью на нижних уровнях и живыми, застрявшими внутри. Но всё же крепостью.

А значит, мне впервые пришлось смотреть на каждый коридор, каждый склад, каждую дверь и каждого человека не как на часть бизнеса, а как на часть обороны.

Я собрал всех, кого мог собрать быстро и без вреда для уже идущего боя, в бывшем банкетном зале. Когда-то здесь пытались устраивать торжественные приёмы для богатых клиентов и гильдейских гостей, пока я не убедился, что подземелье и респектабельность плохо сочетаются даже на уровне мебели. Теперь длинные столы были сдвинуты к стенам, на них лежали карты, связки ключей, стрелы, списки, лампы, тряпки, мешки с песком и одна злополучная серебряная чаша, которую никто не успел убрать после прежнего дешёвого блеска.

Люди стояли полукругом.

Мои работники. Оставшиеся герои. Пара опытных обходчиков. Двое магов, которым хватило ума не сбежать при первых звуках тревоги. Мара, Бранн, Лира, Фиска, Йорген, Кранк.

Я смотрел на них и не видел больше случайный набор тех, кого жизнь по ошибке свела в одном месте. Я видел гарнизон, слишком малый для стен, которые нужно удержать, и всё же единственный, который у нас был.

— Слушайте внимательно, — сказал я. — Паниковать позже. Спорить — если переживём ночь. Сейчас у нас две угрозы. Внутри — нежить, организованная, дисциплинированная и явно действующая по чьему-то замыслу. Снаружи — компания, которая ждёт удобного момента взять объект под внешнее управление под видом спасательной операции. Следовательно, мы не просто отбиваемся. Мы держим осаду.

По залу прошёл тяжёлый шум — не крик, не возмущение, а то общее напряжённое дыхание, с которым люди впервые принимают всерьёз слово, до этого звучавшее слишком театрально для их жизни.

Я продолжил уже жёстче:

— Если кто-то ещё надеялся, что это временный беспорядок, — забудьте. Отныне подземелье работает как крепость. Всё, что не связано с обороной, эвакуацией, лечением и учётом ресурсов, прекращается. Никаких лишних перемещений. Никаких самовольных вылазок. Никаких личных подвигов, если только лично не хотите облегчить врагу арифметику.

Это, как ни странно, помогло лучше, чем попытка говорить мягче. Людям в панике иногда нужнее не утешение, а структура.

Я разложил карту.

— Бранн.

Он шагнул вперёд сразу, как человек, который уже и так мысленно стоит в воротах с молотом.

— На тебе главные входы, внутренние ворота и все критические створки. Укрепить, подпереть, заклинить, перевязать железом, если надо — разберите половину мебели, но сделай так, чтобы их не открыли ни снаружи, ни изнутри без большого шума и большой крови.

Бранн коротко кивнул.

— Понадобятся люди, железо, цепи и доступ к старым крепёжным складам.

— Получишь всё, что есть.

— Мало. Поэтому тогда придётся делать не красиво.

— Меня это впервые за долгое время радует.

Он хмыкнул и отошёл.

— Лира.

Она смотрела на карту так напряжённо, будто уже видела там линии горения, точки давления и химические ошибки будущего.

— Мне нужны смеси, — сказал я. — Не для тонкой алхимии. Для обороны. Дым, огонь, едкие пары, слепящие вспышки, всё, что может задержать строй, сорвать атаку, перекрыть коридор или дать нам время.

— Уже начала, — ответила она. — Но предупреждаю: если вы хотите средство, которое останавливает мёртвых, не травит живых и не поджигает наш собственный потолок, то придётся выбирать две позиции из трёх.

— Выбирай так, чтобы потолок продержался дольше людей.

— Практичный подход, — пробормотала она и, помедлив, добавила: — Мне нужен доступ к старому складу масел и к лаборатории без лишних идиотов рядом.

— Считай, что у тебя целый периметр без идиотов, если кто-нибудь осмелится сунуться — я лично выдам тебе право облить его первым пробным образцом.

На этот раз она даже слабо улыбнулась.

— Фиска.

Он уже держал в руках два списка, три обломка карандаша и выражение лица человека, который заранее ненавидит всю будущую логистику.

— Даже не начинай, — сказал он. — Я и так понимаю.

— Тогда вслух. Мне нужен полный учёт людей и припасов. Кто жив. Кто ранен. Кто способен держать оружие. Кто только мешает. Сколько у нас еды, света, перевязочного, стрел, масла, соли, ткани, инструментов, топлива — всего.

— Иными словами, ты хочешь, чтобы я за один вечер стал интендантом осаждённой цитадели.

— Да.

— Ненавижу, когда твои просьбы так близки к точным определениям.

— Но справишься?

Он поджал губы.

— Разумеется. Именно это меня и раздражает.

— Йорген.

Он уже стоял чуть отдельно, и руны на его костях едва заметно тлели в свете ламп, будто сама древняя память подземелья ждала, когда её наконец спросят по делу.

— Мне нужны старые военные маршруты, — сказал я. — Всё, что ты можешь вспомнить. Караульные ниши, обходные проходы, запасные рубежи, точки, где можно сдерживать строй, где есть узости, мёртвые зоны, старые связки лестниц. Всё.

Йорген опустил взгляд на карту.

— Часть я уже начал узнавать. Не потому, что вижу их как план, а потому, что ноги помнят повороты раньше головы. Если дать мне час и людей, я смогу отметить основные линии старого внутреннего движения.

— Бери кого нужно.

— И ещё, — добавил он после короткой паузы. — Если они действительно идут по старому гарнизонному рисунку, я смогу предположить не только, где они будут атаковать, но и где будут делать вид, что атакуют.

Я медленно кивнул.

— Именно поэтому ты у меня сейчас ценнее половины армии.

В его глазницах тускло дрогнул красный свет, но на этот раз не угрожающе — почти как память о старой присяге, которая наконец снова получила цель.

— Кранк.

Дракончик приподнял голову с таким достоинством, будто я только что вызвал не небольшое огнедышащее бедствие, а древнего князя воздушных глубин.

— Да, совладелец слушает.

— Ты охраняешь сокровищницу.

Он моргнул.

Мара тихо хмыкнула. Фиска посмотрел на меня так, будто хотел уточнить, не брежу ли я на почве стресса.

— Серьёзно? — спросил Кранк.

— Да. И не смей воспринимать это как шутку. Если у нас начнётся пролом по внутренней части, паника, грабёж или диверсия в тылу, касса, запасы металла и магические ценности уйдут первыми. Ты хочешь быть настоящим стражем сокровищ? Вот шанс.

Кранк расправил крылья.

— Наконец-то управленческая мысль обрела минимально допустимый уровень зрелости.

— Не радуйся слишком сильно. Если хоть одна монета исчезнет по дороге, я лично объясню тебе разницу между стражем и подозреваемым.

— Оскорбительно.

— Запомни и не путай.

Он явно собирался сказать что-то ещё, но в итоге только важно кивнул. И, к моему раздражающему удивлению, выглядел действительно довольным. Видимо, есть существа, для которых осада — просто сложная форма признания.

Затем я повернулся к героям.

Их осталось меньше, чем хотелось бы. Несколько опытных, два молчаливых ветерана, одна охотница с арбалетом, пара людей, уже потерявших часть прежней самоуверенности и оттого начавших мыслить куда полезнее.

— Вам не нравится, что вас не выпускают, — сказал я. — Мне тоже не нравится, что вы всё ещё здесь. Но пока вы внутри, вы либо проблема, либо часть решения. Я предпочту второе.

Охотница криво усмехнулась.

— Как вдохновляюще.

— Я не нанимался вдохновлять. Я нанимался удержать стены, которых у меня даже нет в нормальном виде.

Это им понравилось больше.

Я ткнул пальцем в карту.

— Участки делим так. Ветеран с перевязанной рукой — северный учебный контур. Там гражданские и узкий проход, удержишь. Охотница — верхняя галерея, контроль длинного коридора, бить по тем, кто подаёт сигналы или несёт щиты. Двое копейщиков — складской поворот, но не геройствовать, только удержание и отход по команде. Каждый из вас получает свой участок и подчиняется общей схеме. Вы не в славном рейде. Вы в гарнизоне.

Один из героев, высокий парень с шрамом через подбородок, спросил:

— А если они прорвут наш сектор?

— Тогда отходите на следующий и держите его. Не умирайте за красивую историю. Умирающие неудобны в отчётах.

Даже Фиска на это одобрительно кашлянул.

Потом началась настоящая работа.

Карта покрывалась метками. Люди расходились по задачам. Кто-то тащил мешки. Кто-то — бочки. Кто-то укреплял мебелью проходы, которые вчера ещё считались просто хозяйственными. Бранн со своими помощниками уже снимал металлические скобы со старых декоративных конструкций, не спрашивая, хочу ли я сохранить интерьер. Лира велела вынести из лаборатории всё бьющееся и всё лишнее, а потом закрылась там с таким лицом, что даже я не рискнул задержаться на пороге дольше, чем нужно. Йорген ходил по переходам с двумя обходчиками и отмечал мелом точки, которые никто из нас раньше не считал важными. Теперь же выяснялось, что старое подземелье было спроектировано именно как оборонительная сеть, просто потом столетия торговли, жадности и реконструкций замазали эту логику новыми слоями.

И чем дольше я на это смотрел, тем отчётливее происходил внутренний перелом.

Я переставал видеть здесь бизнес.

Не потому, что больше не ценил деньги — деньги, как всегда, оставались ужасно важны. А потому, что в эту ночь ни одна монета не имела значения, если завтра не останется стен, вокруг которых их вообще можно считать.

Подземелье, которое я столько времени воспринимал как источник проблем, долгов, странных работников и сомнительных доходов, вдруг сложилось в иную форму. Коридоры стали линиями обороны. Комнаты — казематами и перевязочными. Лестницы — коммуникациями. Склад — арсеналом. Банкетный зал — штабом. Даже сокровищница, будь она неладна, обрела военный смысл, потому что всякая крепость рано или поздно понимает цену последнего запаса.

Я стоял в центре бывшего банкетного зала, смотрел, как люди бегут по распоряжениям, как карта меняется от новой разметки, как подземелье переучивается быть не ловушкой для других, а опорой для своих, — и в первый раз относился к нему именно так, как, возможно, следовало с самого начала.

Как к настоящей крепости.

Пусть маленькой. Пусть нелепой. Пусть собранной из долгов, страха и чужих ошибок. Но моей.

И именно в этот момент пришёл Фиска.

С таким лицом он появлялся только тогда, когда цифры переставали быть просто плохими и становились почти оскорбительно безнадёжными.

В руках у него был список. Очень короткий.

Он подошёл ко мне, подождал, пока рядом никого не будет, и сказал тихо:

— У нас проблема.

— Если это снова про деньги, я тебя ударю.

— Хуже.

Я посмотрел на него внимательнее.

— Что может быть хуже денег во время осады?

Он поднял лист.

— Вода.

Я не сразу понял.

— В каком смысле?

— В прямом, Герхард. В том самом, который делает любую крепость кучей красивого камня для скорой смерти. У нас есть бочки на кухнях. Есть запас для текущей работы. Есть немного в жилых секторах. Есть привозные резервы для посетителей. Но системы хранения на случай длительной осады — нет.

Я молчал.

Он, видимо, решил, что я просто не расслышал, и потому добавил ещё тише:

— Подземелье не рассчитано держать внутри столько людей без доступа к внешнему подвозу. Если нас запрут надолго, мы упрёмся не в оружие, не в стены и даже не в еду.

Он сжал список тонкими пальцами.

— Мы упрёмся в то, что нам нечего будет пить.