Сначала Крис заметил это по вечерам: Рейн всё чаще после поля сворачивал не домой, а к Гильдии.

Иногда возвращался быстро, с обычным лицом и пустыми руками, будто ходил туда просто отметиться. Иногда задерживался до темноты. Дважды выбирался к западным воротам поговорить с обозными. Один раз пришёл с южной улицы вместе с человеком, которого Крис раньше видел у караванщиков, и долго стоял с ним у калитки, низко говоря о чём-то не для чужих ушей.

По отдельности всё это ещё можно было бы не замечать. Но дома тоже начали всплывать вещи, которых раньше будто не существовало: сколько ещё осталось хорошего масла для лампы, почём сейчас ременная кожа, можно ли дотянуть со старой мотыгой до следующего месяца и хватит ли соли, если брать по чуть-чуть. Не разговоры про голод и не про край, а просто та жизнь, в которой дом всё чаще приходится держать счётом.

Рейн всё это время держался так, будто ничего особенного не происходит. Работал, ходил к Гильдии, брал короткие поручения, возвращался усталым, но ровным. В глубокие руины не лез. Дарн перед уходом сказал прямо: пока всё не устаканится, не соваться туда, где уже пошёл нехороший сдвиг. Брать ближние пояса, сопровождения, чужие участки, что угодно, только не идти вслепую в те сектора, где само место стало другим.

Это было правильно, только дому от одного этого “правильно” становилось не легче.

Дарн зарабатывал редко, но так, что одной удачной вылазкой мог прикрыть несколько спокойных месяцев. Рейн так не мог. Не потому, что был слабее во всём, а потому, что тянул уже не свою обычную жизнь, а дом без Дарна, и при этом ещё держал на себе его запрет лезть глубже.

За ужином Мира долго молчала, хотя Крис видел: сказать что-то она собирается уже не первый день. Даже ложку держала иначе — не ела, а будто выжидала подходящий момент, пока Сая додумает свою историю про Лину, Кеш перестанет стучать чашкой о стол, а Рейн наконец сядет ровно, а не полубоком, как человек, которому в любой момент снова надо вставать.

— Если идти по южному тракту, — сказала она наконец, не глядя ни на кого, — то ненадолго. Не больше двух недель.

Кеш поднял голову первым.

— Куда идти?

— По работе, — сказала Мира. — Ешь.

Сая тоже отложила ложку.

— Это не ответ.

— А другого пока и не будет.

Рейн всё это время молчал. Доел, вытер ложку куском хлеба, выпил воды и только тогда поднял глаза на Миру.

— Значит, по южному тракту.

Сказано это было слишком спокойно.

Крис не понял ещё ничего конкретного, но внутри уже неприятно стянулось. Не от слов даже — от того, как они легли между Мирой и Рейном. Будто не родились сейчас за столом, а давно были решены где-то без него.

Дальше ели почти в тишине. Кеш ковырял кашу медленнее обычного. Сая несколько раз открывала рот, будто хотела спросить ещё, но передумывала. Крис смотрел не на Рейна, а на его руки. Те лежали спокойно, как у человека, который уже всё для себя решил и теперь просто ждёт, когда остальным станет ясно то же самое.

Позже он увидел у двери раскрытую дорожную сумку.

Не собранную до конца, но уже приготовленную. Внутри лежали перевязь, сменная рубаха, маленький свёрток под мази и запасной ремень. Этого было достаточно.

После ужина Рейн позвал его к сараю.

Во дворе темнело. Малое светило уже ушло, большое висело низко и красно, длинная тень от сарая тянулась почти до забора. Воздух после жары был сухой и усталый. У стены стояли два деревянных кинжала. Рейн скользнул по ним взглядом, но в руки не взял.

Некоторое время они просто стояли молча.

Потом Рейн сказал:

— Завтра уйду.

Крис вскинул голову.

— Куда?

— В Карм. По южному тракту.

— Зачем?

Рейн посмотрел на него так, будто вопрос был понятный, но лишний.

— На сопровождение.

Теперь уже всё сошлось.

Сумка у двери. Человек у калитки. Хождения к Гильдии. Мирино “только короткий”.

— Нет, — сказал Крис.

Рейн чуть нахмурился.

— Что “нет”?

— Не пойдёшь.

— Пойду.

— Дарн не вернулся.

— Я знаю.

— Тогда ты тем более не пойдёшь.

Рейн выдохнул через нос и отвёл взгляд в сторону стены, будто сдержал что-то более резкое.

— А что я, по-твоему, должен делать? Сидеть здесь и ждать?

— Да.

— И чем мы с этого будем жить?

Крис промолчал.

Рейн подождал немного, потом заговорил уже ровнее:

— Я почти два месяца хожу только в ближние руины, беру только короткие поручения и всякую мелочь. Дальше не лезу, как Дарн и сказал — только этого нам не хватает.

Он говорил просто, без нажима, и от этого становилось хуже.

— Запас у нас ещё есть, — сказал Крис.

— Есть, — кивнул Рейн. — Но запас не для того, чтобы сидеть на нём, пока всё само решится.

— Может, и решится.

— Может.

— Тогда чего ты…

Крис не договорил.

Рейн всё равно понял.

— Потому что Гильдия ждать не будет. Потому что если я сейчас откажусь, эту работу отдадут Галодам. Потому что дом уже и так слишком долго держится на одних и тех же плечах. И потому что отец, если вернётся завтра, первым делом спросит, почему я сидел сложа руки, пока здесь всё тянули без него.

Последнее он сказал уже почти дарновским тоном — без лишних слов, как вещь, которую давно обкатал внутри и теперь только выложил перед ним.

Крис слушал и понимал, что злиться толком не на что. Именно это злило сильнее всего. Если бы Рейн уходил от гордости, от упрямства или потому, что просто решил сделать по-своему, с ним можно было бы спорить. Но он уходил потому, что дом и правда больше не сходился сам.

— Он вернётся, — сказал Рейн после паузы.

Крис не сразу понял, ему это сказано или самому себе.

— Вернётся, — повторил Рейн уже твёрже. — Задержался. Такое бывает.

— Ты сам в это веришь?

Рейн посмотрел на него прямо.

Крис сразу понял, что спросил лишнее. Почти грубо.

Но Рейн всё-таки ответил:

— Я живу так, будто он вернётся. А что мне ещё остаётся?

И это прозвучало честнее любой уверенности.

Из дома тянуло обычным шумом: Кеш опять приставал к Мире с какими-то вопросами, Сая отвечала ему слишком резко, как делала всегда, когда сама была на взводе. Рейн постоял ещё немного, потом наклонился, поднял с земли деревянный кинжал и протянул Крису.

— Возьми.

— Ты сейчас серьёзно?

— А когда ещё?

Крис взял кинжал. Рейн сразу подвинул ему большой палец, чуть опустил кисть и коротко ткнул в плечо.

— Вот так. И плечо не задирай.

Крис молча поправил хват и стойку.

— Пока меня нет, ничего не бросаешь, — сказал Рейн. — Ни копьё, ни кинжал, ни медитацию. И поле тоже не через раз, когда настроение будет.

— Я и не собирался.

— Собирался, — спокойно сказал Рейн. — У тебя это по лицу видно. Сначала вцепишься во что-нибудь одно, а остальное решишь дотянуть потом.

Крис хотел огрызнуться, но не стал. Потому что Рейн, конечно, попал.

— Слышишь меня? — спросил тот.

— Слышу.

— Тогда запоминай. Ждать можно. Останавливаться — нет.

Сказано это было без нажима, но в животе у Криса всё равно неприятно сжалось.

— Сам-то ты что делаешь? — спросил он. — Не ждёшь?

— Жду.

— Тогда почему мне нельзя?

Рейн забрал у него кинжал, повертел в пальцах и только потом ответил:

— Потому что я ухожу, а ты остаёшься. У тебя здесь всё и будет решаться.

Некоторое время они стояли молча. Потом Рейн, не глядя на него, сказал:

— И с травами не дури.

Крис вскинул голову.

— Я не дурю.

— Хорошо, если так.

Рейн наконец повернулся к нему.

— От тебя уже который вечер аптекарской сушью тянет. Думаешь, дома никто не замечает?

Крис поморщился.

— Я не жру их, если ты об этом. Просто перебираю. Иногда… чувствуется кое-что.

Он не хотел договаривать это вслух, но договорил. Рейн слушал молча, и от этого приходилось быть честнее, чем хотелось.

— Слабый след, — сказал Крис. — Совсем немного. Как будто тёплая нитка по ладони прошла и всё.

Рейн кивнул, будто именно этого и ждал.

— Тогда тем более не начинай с этим дурить, — сказал он. — Сырая дурь из сорняков не сделает тебя сильнее. Она осядет в жилах грязью. Решил наглотаться дряни, чтобы к пятому слою кашлять чёрной слизью, а не Ци гонять?

— Я знаю.

— Нет, — сказал Рейн. — Пока ещё только думаешь, что знаешь.

Крис сжал челюсть.

— Я не идиот.

— Вот и не будь им, — сказал Рейн уже мягче. — Старик даст в руки нормальную вещь — делай, как велит. Скажет не трогать — не трогай. Проверяй глазами, а не тяни в себя всё, что валяется под ногами.

Крис выдохнул.

— Ладно.

Рейн положил ладонь ему на плечо. Коротко, неловко, будто сам к такому не привык.

— Я вернусь быстро. Десять дней, может, чуть больше. Если дорога не сорвётся.

— А если сорвётся?

— Тогда вернусь позже.

Крис криво усмехнулся.

— Умеешь успокоить.

— Чем богаты.

На этот раз они оба всё-таки чуть улыбнулись, и от этого стало только тяжелее.

Рейн убрал руку.

— Смотри за домом. Кеша держи подальше от западной стены, он всё равно попробует туда шляться. С Саей не бодайся на каждом слове, толку не будет. Если прижмёт, зови Барта.

Он помолчал и добавил уже совсем ровно:

— И один никуда не лезь. Ни в руины, ни ещё куда, где потом некому будет тебя вытаскивать.

Крис опустил глаза на кинжал в его руке.

— Пока тебя нет, не полезу.

Рейн посмотрел на него чуть дольше обычного, но кивнул.

— Сойдёт.

Когда они вернулись в дом, Мира уже разложила на столе то, что Рейн брал с собой: свёрток с лепёшками, кусок вяленого мяса, запасную рубаху и маленькую глиняную банку с мазью. Она как раз затягивала бечёвку, когда Крис с Рейном вошли.

— Много не клади, — сказал Рейн, беря банку в руки.

— Много и не выйдет, — ответила Мира.

Они говорили так, будто речь шла о пустяке, и именно это сильнее всего било по нервам. Слишком ясно было, что всё давно обсудили: сколько еды дать, сколько денег оставить дома, что можно отложить ещё на неделю, а что уже нельзя.

— Ты надолго? — спросила Сая от печи.

Рейн посмотрел на неё.

— Как управлюсь, так вернусь.

— Ужасно содержательно.

— Зато правда.

Кеш, до этого молчавший, буркнул:

— Если опять застрянешь, я сам пойду искать.

Рейн хмыкнул.

— Сначала сам перестань теряться по дороге к кузне.

Кеш насупился, но спорить не стал.

Утром Рейн ушёл уже после первого красного света. Дом не спал: Мира стояла у стола, проверяя свёрток в дорогу в третий раз, Сая хмуро возилась у печи, Кеш путался под ногами и делал вид, что просто так вышел во двор. Перед самым выходом Мира молча подтянула Рейну ремень на плече и пригладила складку на рубахе там, где та выбилась из-под перевязи. Рейн не отстранился.

Крис пошёл с ним до угла.

Рейн нёс сумку через плечо, короткое копьё держал в руке и шёл так ровно, будто уходил не из дома на неизвестный срок, а на обычную работу за ворота. Только по тому, как он иногда берег левый бок на длинном шаге, было видно: ушиб ещё не отпустил.

У поворота он остановился.

— Дальше не надо.

Крис хотел сказать, что и сам знает, но промолчал.

Рейн посмотрел на него внимательно, будто ещё раз запоминал.

— И не дури с травами, — сказал он уже тише. — Если в них для тебя и есть толк, он никуда не денется за эти десять дней.

Крис кивнул.

— Я понял.

Рейн уже повернулся, но потом оглянулся снова.

— И когда отец вернётся, не налетай на него сразу со всем, что у тебя в голове накопилось. Дай человеку хоть до стола дойти.

Крис всё-таки фыркнул.

— Вот это уже больше похоже на тебя.

— Привыкай.

Он коротко поднял руку и пошёл дальше.

Крис стоял на месте, пока Рейн не свернул за угол. Шаги ещё немного держались между домами, потом и они исчезли. Только после этого стало по-настоящему тихо.

Он вернулся во двор, постоял у стены, потом поднял оставленный деревянный кинжал, провёл пальцем по рукояти и поставил его у своей стены рядом с копьём.

Во дворе стало слишком пусто. Крис постоял ещё немного, потом всё-таки вышел на утоптанный пятачок у сарая и взялся за древко.

Первые выпады пошли плохо. Злость всё время лезла вперёд раньше движения: плечо поднималось, корпус спешил за наконечником, шаг становился жёстким. Крис трижды останавливался, выдыхал и начинал заново, пока не заставил тело замолчать и просто сделать как надо.

Дарн всегда сначала добивался, чтобы всё легло как надо, и только потом велел бить по-настоящему.

Где-то на шестом или седьмом повторе движение наконец собрало себя целиком. Шаг лёг ровно, пятка не сорвалась раньше времени, корпус не полез вперёд грудью, а пошёл за уколом как должен, и древко вдруг скользнуло в руках коротко, чисто, без лишней суеты.

Крис замер в конце выпада, отвёл копьё назад и повторил ещё раз почти так же. Не чудо и не внезапное мастерство, а просто первый за весь этот дурной месяц момент, когда тело удержало правильный рисунок само, без постоянной злой правки на каждом куске движения.

Он гонял этот выпад, пока плечи не начали гореть. Потом ещё немного. И только когда ладони совсем вспотели и древко стало скользить, опустил копьё.

Легче не стало. Просто теперь у него было хоть что-то, что можно делать руками, пока всё остальное уходит из-под них.