Сначала всё ещё можно было делать вид, что руины просто снова показали дурной норов. Крис работал на поле, вечером гонял копьё в дальнем углу двора и упрямо водил Ци по знакомому пути до верхнего стыка над теменной жилой. Рейн держал дом и работу ровно, Мира говорила меньше обычного, Барт на поле всё так же болтал, а Кеш и Сая продолжали шуметь за двоих. На первый взгляд жизнь не сдвинулась.

Но к концу первой недели ту четвёрку наёмников уже перестали называть людьми, которые вот-вот покажутся у ворот. На рынке про них говорили как о пропавших. Сначала вполголоса, потом уже без понижения голоса, будто одно и то же слово, повторённое много раз, делало случившееся понятнее.

Потом начали исчезать одиночки. Сначала парень из западных окраин не вернулся из ближнего пояса. Через два дня не пришёл старый сборщик, который раньше хвастался, что знает руины лучше собственной улицы. Люди ещё говорили про жадность, про дурную голову, про то, что нечего лезть дальше привычного, но само это «в такое время» звучало всё чаще.

На второй неделе и те, кто возвращались, стали приходить другими. У одного был рваный бок, будто зверь ударил вскользь и не дожал. Другому разодрало икру на плитах, когда он сорвался с места, где, по его словам, раньше всегда было тихо. Кто-то приносил только грязь и царапины, но смотрел уже как человек, который весь путь назад слушал, не идёт ли за ним что-то ещё.

Руины в разговорах людей начали вести себя не так, как должны. Говорили о пустых лежках, о зверях, сорвавшихся со своих мест, о проходах, где вдруг становилось слишком тихо. Одни твердили про нового альфу из глубины, уровня пика второго этапа или даже начала третьего. Другие вспоминали старые страшилки про древних тварей, забытых конструктов и големов, которые могли шевельнуться в глубине, если там что-то пошло не так.

Крис всё это цеплял краем, между делом. Утром поле, потом вода, работа по двору, вечером тренировка и медитация. Но сами дни от этого не становились легче.

Тренироваться он стал злее, почти молча. Не потому, что кто-то стоял рядом и гнал, а потому что внутри всё время сидело одно и то же чувство: если дальше в руинах и правда что-то сдвинулось, то того, что у него есть сейчас, может не хватить в самый дурной миг. Он выходил в дальний угол двора, где хватало места для копья, и начинал с простого. Стойка. Шаг. Выпад. Возврат. Снова шаг. Снова выпад. Поначалу тело шло по накатанному, как шло бы и без него, но Крис теперь не отпускал движение на половине. Если плечо уходило выше, чем надо, он повторял ещё раз. Если нога ставилась слишком шумно или вес проваливался не туда, останавливался и начинал заново. Иногда уже после поля руки гудели так, что древко казалось тяжелее обычного, а пот с висков капал на пыль у ног, но он всё равно делал ещё несколько проходов, пока не чувствовал, что тело перестало лениться хотя бы в самом очевидном.

С медитацией было почти так же. Средоточие он находил быстро, грудную и горловую жила уже принимали нить без прежней тесноты, теменная тоже держалась ровнее, но выше всё ещё ждал тот самый глухой верхний стык. Крис подводил к нему Ци раз за разом и не рвал её вперёд сдуру, как рвал бы раньше. Теперь он дольше держал нить у самого упора, слушал, как она давит в узкое место, как дрожит и норовит соскользнуть, и упрямо возвращал её обратно, когда та начинала уходить. Прорыва это не давало, зато день за днём в нём крепло другое ощущение: четвёртый слой уже не был для него случайной удачей, он становился работой, которую надо держать руками, спиной, дыханием и головой сразу.

Последней каплей стал караван. Три десятка человек — возницы, охрана, двое торговцев, несколько подручных — ушли по дороге, которую в Карш-Закате считали безопасной даже в плохое время, не через руины и не боковым обходом, а по обычному тракту. К вечеру караван не пришёл к следующему посту, к утру не вернулся гонец, а ещё через день стало ясно, что и обратного следа никто не видел.

После этого в деревне будто что-то осело. На рынке говорили тише, у ворот дольше задерживали взгляд на дороге, а в Гильдии уже не пытались делать вид, что дело только в чужой неосторожности. Дарн в те дни почти не бывал дома засветло. Возвращался поздно, ел молча, иногда уходил ещё раз, и Крис впервые за всё время поймал себя на том, что ждёт не его слов, а самого момента, когда он наконец скажет вслух, к чему всё идёт.

Дарн сказал за ужином.

Не до еды и не после, а как раз тогда, когда все уже сели, хлеб был разломлен, Кеш успел что-то уронить под лавку и Мира сделала вид, что не заметила. В доме стоял обычный вечерний шум: ложки, миски, короткие фразы, Сая что-то рассказывала про девочку из соседнего двора, которая якобы нашла в курятнике камень с лицом. Рейн жевал молча. Крис думал о том, как шла медитация в полдень.

Дарн ел молча, а потом положил ложку.

От этого все как-то сразу притихли, хотя он ещё ничего не сказал. Даже Кеш вылез из-под лавки с куском хлеба в руке и замер, будто его поймали не за хлебом, а за чем-то важным. Сая замолчала на середине про камень с лицом. Мира, которая уже открыла рот, чтобы что-то сказать, закрыла его.

— Ухожу утром, — сказал Дарн.

Мира подняла глаза.

— Куда?

— Костяная Пустошь.

Сая перестала жевать. Кеш посмотрел сначала на Дарна, потом на Рейна, пытаясь понять, насколько это страшно по лицам старших. Рейн лица не изменил, но ложку больше не поднял.

Крис тоже замер.

Костяную Пустошь знали все, даже дети, хотя говорили про неё редко и обычно без подробностей. Сухие земли за дальними разломами, белые кости зверей в камне, старые тропы, которые меняются после пылевых ветров. Взрослые говорили, что там не кричат без причины. Не самое глубокое зло мира, но место, куда нормальные люди без нужды не ходят, а ходят те, кто умеет ходить в такие места.

— Заказ? — спросил Рейн.

Дарн кивнул.

— Идём глубоко, смотреть, откуда всё это пошло и что именно сдвинулось у северной кромки. Если наткнёмся на пустотника — отметим путь и вернёмся с вестью. Если это зверь или ещё какая дрянь из руин, будем решать на месте.

— Кто идёт?

— Я, Варс, двое из Горн. Проводник от Гильдии.

Мира поставила миску чуть громче, чем нужно.

— На сколько?

— Две недели.

В доме стало тихо уже по-настоящему.

Две недели звучали не страшно, почти обычно: искатели уходили и на большее. Но почему-то именно эти «две недели» сразу легли в голову как срок, к которому потом придётся возвращаться не завтра и не скоро, а в то утро, когда кто-то вдруг скажет: время уже прошло.

Сая, молчавшая какое-то время, осторожно спросила:

— А там правда пустотники есть?

— Могут быть, — сказал Дарн.

— А они как выглядят?

— По-разному.

— А ты видел?

— Да.

Сая, видимо, ждала большего. Не дождалась. Крис заметил, как Кеш снова покосился на Рейна — уже не столько пытаясь прочитать страх, сколько просто ища какого-нибудь взрослого взгляда, который скажет: ерунда, бывает, всё будет нормально.

Дарн продолжил есть, как будто главная часть была сказана и теперь можно вернуться к супу.

— Рейн, — сказал он через несколько ложек. — Поле держишь по-прежнему порядку. В руины пока не лезешь дальше ближнего пояса.

— Понял.

— Если прижмёт, бери работу в чужом секторе. Или вообще через другой город. Здесь глубже не суйся, пока всё не устаканится.

— Понял.

— Мира, деньги в верхнем ящике. Не все. Если придёт сборщик от Галод — пусть говорит с Рейном.

Мира только кивнула, и пальцы у неё на краю стола на миг сжались сильнее. Больше она ничего не сказала и ни о чём не спросила — ни про дорогу, ни про опасности, ни про то, хорошо ли он снаряжён.

— Кеш, без руин.

Кеш сразу возмутился:

— Я и не собирался.

Дарн посмотрел на него.

— Без руин.

— Ладно.

Сая фыркнула, но тихо.

Мира не фыркнула. Она только подвинула к Кешу миску поближе, будто этим можно было удержать его возле стола ещё на две недели.

Потом Дарн посмотрел на Криса — не дольше, чем на остальных, и всё же Крис сразу это почувствовал.

— Тренировки не бросай, — сказал Дарн.

Крис кивнул.

— И медитацию.

— Не брошу.

Дарн ещё секунду смотрел. Как будто хотел добавить что-то, но не добавил. Или Крис сам захотел, чтобы хотел. Иногда трудно разобрать, что на самом деле было сказано, а что ты сам придумал в паузе.

— Хорошо.

Это «хорошо» не было похоже на похвалу. Скорее на узел на ремне: проверил, затянул, можно идти дальше.

Разговор на этом закончился, и ужин продолжился. Кеш через какое-то время снова начал говорить, но уже тише; Сая спросила, бывают ли в Костяной Пустоши кости выше дома, Мира велела ей есть. Рейн молчал. Дарн ел так же, как всегда.

Крис сидел и думал, что странно: человек ещё здесь, за столом, вот он тянется к хлебу, тень от плеча падает на стену, а дом уже будто начал привыкать к его отсутствию.

Уснуть не получилось, и это было странно. Крис не волновался — или, по крайней мере, не думал о себе как о том, кто волнуется. Дарн уходил в экспедиции и раньше, не в первый раз. Две недели не срок, группа большая, с гильдейским проводником, а не одиночный выход. Всё это было правдой, Крис это знал, и всё равно лежал в темноте без сна.

За перегородкой было тихо. Кеш спал — его дыхание всегда выровнивалось быстро, он умел отключаться. Рейн ещё не вернулся, должно быть, сидел где-то снаружи — у него была привычка курить на краю двора вечером, когда думал о чём-то.

Потом из другой части дома донёсся тихий звук: ремень тянули через пряжку, скрипнул ящик, что-то тяжёлое осторожно переставили по деревянному полу. Дарн собирался, а Крис лежал и вслушивался в эти шорохи.

Он не встал. Лежал и слушал, как человек за стеной укладывает что-то в сумку, переставляет, раскрывает, затягивает. Иногда была долгая пауза — наверное, проверял список или думал. Потом снова тихое движение. Всё это продолжалось долго, дольше, чем казалось бы нужно. Значит, тщательно. Значит, место, куда идёт, требует тщательности.

Слово «пустотник» не выходило из головы.

Крис думал о нём не так, как Сая, — не как о жути из рассказов. Слово просто засело в голове и не уходило. Если там и правда был пустотник, значит, дело уже не для обычных людей: туда шли такие, как Дарн, умеющие читать следы, держать голову холодной и не лезть вслепую на то, с чем ещё не разобрались.

За стеной снова тихо зашуршало.

Крис думал: у Дарна всё важное часто выглядело как обычное. Вот так же, наверное, выглядела бы любая другая ночь — чуть позже лёг, что-то переложил, поправил. Если не знаешь, что завтра он уйдёт в Костяную Пустошь, то и не поймёшь, что это другая ночь.

Потом за стеной всё стихло.

Крис полежал ещё и наконец закрыл глаза проваливаясь в беспокойный сон.

Утром Дарн вышел до рассвета.

Крис проснулся от тихих шагов в коридоре — сразу, как только они появились, будто часть его не спала.

Не сразу понял, почему проснулся. Потом услышал ремень, пряжку, короткий скрип двери. За перегородкой Кеш спал. В доме было темно, только в щели ставни серела узкая полоска раннего света.

Крис встал и подошёл к окну.

Во дворе Дарн уже стоял с сумкой через плечо. Сумка была большая — не та, с которой он ходил в ближние вылазки. Другая, с широкими лямками и боковыми крепёжными петлями. Рейн рядом держал вторую, меньше. На земле у их ног лежал свёрнутый плащ, короткая лопата и связка ремней. Они говорили тихо, Дарн что-то объяснял, показывал рукой куда-то в сторону западного поля. Рейн слушал, кивал.

Мира вышла на порог — закутанная в старую накидку, с волосами наспех убранными назад. В руке держала свёрток. Подошла к Дарну. Он взял свёрток, не смотря на неё, сунул за пазуху или под клапан сумки. Кивнул. Мира постояла рядом. Что-то сказала — Крис не слышал что. Дарн ответил коротко.

Никаких долгих прощаний — у Дарна вообще всё важное часто выглядело как обычное.

Потом он пошёл к калитке.

Рейн шёл рядом — только до калитки. Встал у столба, оперся. Мира так и осталась у порога.

Калитка тихо открылась. Дарн вышел на улицу тяжёлый от снаряжения, но шёл ровно, без спешки и без лишней возни. На фоне серого предрассветного неба он быстро потемнел, прошёл вдоль стены и исчез за поворотом.

Крис ещё стоял у окна. Поворот уже был пуст, улица тоже. Серый свет всё светлел, но медленно, будто нехотя. Рейн у калитки постоял ещё немного, потом поднял оставшийся ремень с земли, свернул его слишком аккуратно и занёс в сарай. Мира помедлила на пороге и вошла обратно в дом — не торопясь, тихо. Крис слышал, как она идёт по коридору мимо его двери, но дверь так и не открылась. Сая не вышла. Кеш, наверное, всё ещё спал или делал вид. Крис стоял у окна долго, пока двор не стал просто двором — без движения, без шагов, с пустым местом у калитки. Только ветер чуть шевелил ворот на вбитом в сарай гвозде, а деревья за забором начинали сереть.

Потом пошёл на поле.

Первый день без Дарна был обычным.

Именно это оказалось труднее всего — что обычным. Поле, жара, инструмент в руках, рядом другие батраки. Горн распределил участки, как всегда. Работа была та же: земля, трава, пыль, тяжесть инструмента к полудню.

Крис думал, что всё будет по-другому: пустота станет ощутимее, кто-нибудь что-нибудь скажет, само утро пойдёт не так.

Никто ничего не сказал. Рейн в тот день почти не показывался на поле: с утра проверил инструмент у двери, коротко переговорил с Горном, потом мотался между двором, амбаром и домом, где теперь на нём держалось всё сразу. Не суетился, не дёргал никого, просто вёл себя так, будто всё в порядке, и это само по себе означало, что нужно тоже вести себя так, будто всё в порядке.

В обед Крис сидел в тени амбара с едой в руках, жевал и думал вяло, без ясной мысли, а потом один раз поймал себя на том, что смотрит в западную сторону. Там было обычное небо — жёлто-белое от жары, без пятен. Потом он поднялся и пошёл обратно работать.

Вечером дома был суп, который Мира сварила не так хорошо, как в обычный день, — она явно думала о чём-то другом, и суп вышел жидковатым и чуть пересоленным. Кеш это заметил, открыл рот и закрыл: поймал взгляд Саи и решил не говорить. Поужинали молча. Рейн съел всё без комментариев.

После ужина Крис вышел во двор. У сарая висел пустой крюк, вбитый в доску ещё давно; иногда на нём оставались ремень или сумка Дарна, если тот возвращался поздно и не разбирал снаряжение до утра. Сейчас крюк был пуст, и от этого вся доска вокруг него будто смотрелась иначе.

Крис постоял у него минуту, потом пошёл в дальний угол двора, где было достаточно места. Встал в стойку, сделал несколько разогревочных движений без вложения и взялся за копьё всерьёз. Когда тело вошло в ритм, думать стало легче. Стойка, шаг, выпад. Снова шаг. Снова.

Потом он присел у стены и начал медитировать. Средоточие нашлось сразу, нить пошла мягко. Грудная, горловая, теменная — всё откликнулось ровно, а дальше, к затылочной, всё ещё стоял тот же глухой верхний стык. Крис доводил Ци до него и держал там два три-удара сердца, без рывков. Дальше пока было тихо, но и на большее было пока рано надееться. до пятого слоя было ещё долго.

Когда Крис открыл глаза, во дворе уже совсем стемнело. Из щели под кухонной дверью шёл слабый свет — Мира или Рейн ещё не легли. Ночь была тёплая, звёзды над двором яркие.

Крис поднялся не сразу и ещё немного постоял, глядя в темноту за забором.

«Две недели — не срок», — повторил он про себя не потому, что не верил, а просто чтобы это было сказано вслух хотя бы внутри.