К ночи я снова стою у приёмного борта — свежая смена, то же место у леера. Городское зарево остаётся за кормой, низкое и багровое. Иногда на берегу вспыхивает очередь, затем темнота смыкается. Ковтун занимает место у ремней, санитар — у люка. Дейнека, как велел Гринько, пересчитывает у внутреннего люка пустые рамы и выкрикивает, куда их ставить. Перед первой ходкой к каменной кромке Гринько переводит его к верхней площадке трапа и вкладывает дужку фонаря в здоровую кисть.

— Здесь стоишь, — он ставит носок сапога поперёк прохода перед Дейнекой. — Фонарь держишь ниже леера. До кладки два шага делаешь только по команде. Обратно — с Ковтуном.

— Отсюда край кладки режет, — Дейнека выносит фонарь на вытянутой руке и щурится вдоль стекла, примеряя, докуда достанет свет. Перевязь натягивается поперёк груди; боль сдвигает ему брови, но руку он держит, пока не досчитает ступени. — Когда носилки пойдут, передний две нижние не увидит.

— Увидит две, и хватит, — Гринько не убирает сапога с проведённой им черты. — Поднимешь выше — с берега увидят все остальные. Ты свет держишь, а не за носильщиков думаешь.

— Есть, — Дейнека отступает пяткой до упора в комингс и проверяет плечом, держит ли перевязь локоть на качке. Только после этого Гринько освобождает проход.

Первая шлюпка ждёт у мола там, где её оставили на рассвете. Носилки подают снизу боком; передняя рукоять уже над планширем, задняя ещё бьётся о банку при каждом движении воды. Ковтун всовывает мне ремень в ладонь.

— Бери крепче, сейчас его качнёт, — он тянет ремень к моим пальцам.

— Не закроются, — я отворачиваю кисть и подставляю под ремень оба предплечья. Кожа под перчатками сразу отзывается горячей полосой. — Поднимай на счёт, я приму снизу.

— Уронишь — сам следом пойдёшь, — Ковтун переставляет свой кулак ближе к раме и ждёт, пока шлюпка поднимется на волне. — Раз. Два. Теперь.

Мы поднимаем раненого, затем второго. Вес ложится на предплечья, а пальцами я лишь удерживаю ремень от сползания. Приём выходит чище вчерашнего: рама идёт ровно, раненый втягивает воздух сквозь зубы, но головой о планширь не бьётся. Ковтун это видит.

— Так и держи, — он перекидывает мне свободный конец второго ремня. — Обратно понесёшь ты, я снизу приму.

Второй конец надо взять сейчас, на весу, не опуская первого. Хват на предплечье этого не умеет: чтобы принять новую тесьму, кисть должна раскрыться. Я раскрываю. Марля идёт по свежей корке, ремень ложится поперёк середины ладони всей нагрузкой, и на две секунды моя выучка стоит мне ровно того, что она сэкономила раненому. При крене тесьма ползёт вниз; Ковтун бьёт по ней ребром ладони и возвращает на середину рукава, не догадываясь, чтó он только что мне выдал за хорошую работу.

Только когда последний из этой партии уходит к машинному люку, я возвращаюсь наверх. У борта уже стоит следующая шлюпка. Ноги после сна слушаются, ладони под сухими перчатками болят лишь от сильного нажима. Потом уключина задевает планширь, кисти дёргаются на звук раньше меня, и жжение возвращается. Работа продолжается с того места, где её остановил свет.

В начале нового ночного выхода, когда я отступаю от борта и освобождаю место следующей паре рук, за кормой, у берега, снова шевелится луч. Под мокрым бушлатом холод проходит вдоль спины раньше, чем я успеваю связать это движение со стуком мины о борт в первую ночь. Тогда между стальной обшивкой и рогатым корпусом была только краска, а натянутый рабочий линь резал ладони; теперь между нами лежит чёрная вода, но плечи сами ждут того же удара.

— Прожектор, — сосед по лееру толкает меня плечом и шевелит одними губами, не поворачивая головы от воды. Его плечо остаётся прижатым к моему, будто вдвоём мы ниже над леером. — Второй проход делает. Скажи, что опять мимо.

Я оборачиваюсь туда, куда он смотрит, — и вижу, как полоса берегового прожектора, уже однажды прошедшая по воде и не нашедшая на прежнем месте ничего, кроме растворяющейся пены, теперь возвращается медленнее, тщательнее, короткими остановками ощупывая ту самую полосу воды, где кильватерный поток тральщика ещё держит форму нашего прежнего курса.

Свет движется рывками. Он проходит десяток метров, останавливается, возвращается на половину пройденного и снова идёт вперёд. За каждой остановкой на воде проступают отдельные гребни, белая пена и тёмные провалы между ними. Когда пятно замирает, глаза успевают привыкнуть, и темнота вокруг становится плотнее; когда трогается, мокрый леер на миг вспыхивает у нас под подбородками.

— Это по нам? — он заводит руку мне за спину, находит хлястик бушлата и тянет вниз, хотя пятно ещё далеко за кормой.

— Пока по следу.

— След к нам приведёт, — хлястика он не выпускает и приседает вместе с ним на полколена, утягивая меня за собой.

— Если расчёт на берегу поймёт, куда он тянется.

— А чего тут понимать? Вон мы.

— С берега мы сливаемся с молом, — я выпрямляюсь, отбирая хлястик у его кулака, и возвращаю глаза к белой полосе. — Они видят пену и слышали металл.

Он пригибается, хотя свет проходит далеко за кормой. Взамен полы он находит себе стойку леера и обхватывает её всей перчаткой у самого основания, где железо не звякнет.

— Фонарь на молу виднее пены, — он ведёт подбородком в сторону Дейнеки, не отпуская стойки. — Погасить бы, пока они на нём взгляд не поймали.

— Сейчас луч идёт мористее фонаря. Погасишь — передний носильщик не увидит ступень и сложит всех троих на камень.

— Зато прожектор не приведёт батарею, — он тянется взглядом к фонарю, словно может накрыть стекло отсюда. — Живые в темноте хоть лежать останутся.

— А раненый после такого падения останется там же, только ниже, — я веду взглядом за белой кромкой, пока она проходит мимо далёкого огня на молу. — Потом решит тот, кто крутит привод. До этого фонарь нужен нашим.

На мостике коротко бьют по перилам — два раза, как в колокол громкого боя, когда голосом нельзя.

— У борта головы ниже! — боцман перегибается через край крыла так, что голос идёт вниз, а не над водой. — Работу не бросать!

— Раненого вниз ведём! — Бондарь у люка не разгибается: плечом держит раму на комингсе, а свободную руку поднимает, отсекая любую новую команду.

— Ведите, — боцман отпускает санитару проход одним движением подбородка и тут же добирает голосом за борт. — Шлюпке от мола не отходить без команды!

— Там ещё трое на камне! — санитар не отпускает раму.

— Поэтому и не отходить, — боцман наваливается животом на перила, стараясь достать голосом и санитара, и людей внизу. — Сначала примем этих без света у себя над головой. Фонарь держать у кладки!

Голоса проходят над палубой и гаснут. Санитар проталкивает раму через люк; боцман уже отвернулся к воде. Люди снова двигаются, только каждый теперь старается не звякнуть железом. Пустые носилки передают из рук в руки, не бросая на палубу: принимающий находит пальцами дерево и тянет раму на себя — по этому натяжению подающий и понимает, что можно отпускать. У кормового среза ставить их некуда — там под брезентом лежит своё железо, и всякий, кто подходит с рамой к тому борту, разворачивается и несёт её обратно. Уключины в шлюпке придерживают ладонями. Даже раненые говорят тише. Слышно, как вода шуршит вдоль скулы, внутри фонаря потрескивает фитиль, а под моими перчатками пульсируют содранные полосы.

— Почему он остановками? — напарник не сводит глаз с ползущей полосы.

— Смотрят после каждого движения. Глаз должен привыкнуть к новому пятну.

— Ты и прожектора знаешь?

— Я знаю людей на боевых постах, — я развожу перед ним два забинтованных пальца на ширину пятна и веду их по воздуху рывками, показывая чужую работу. — Быстро поведёшь — пропустишь цель. Медленно — дашь цели уйти.

— А этот не торопится.

— Думает, что мы стоим.

Полоса проходит ещё дальше, и он понемногу разжимает пальцы на леере: каждый метр в сторону открытого моря отводит свет от фонаря и от людей у кладки. На её краю мелькает конец плавающего линя и исчезает раньше, чем он успевает повернуть голову.

— Там что-то было, — я показываю направление костяшкой, не поднимая руки над бортом. Он снова наваливается грудью на леер.

— Где? — он всматривается вдоль моей вытянутой руки.

— У левого края пятна. Тёмная черта.

— Мина?

— Рабочий линь. Он петлёй на минрепе, сам шар ниже по ходу.

— Ты с такого расстояния линь увидел? — он щурится, пытаясь пробить взглядом темноту.

— Увидел, как вода на нём сломалась.

Он долго всматривается.

— Ничего там нет, — он щурится до слёз и всё-таки качает головой.

— Луч вернётся — увидишь.

Луч приходит обратно. Белая полоса качается назад, проходит прежнее место медленнее и снова подхватывает на кромку тёмный обрывок.

— Вижу! — напарник хватает меня за рукав; на один удар сердца в голосе торжество. — Точно линь. Значит, сейчас на шар ляжет.

— Не кричи.

— Чего теперь кричать, берег всё равно его нашёл, — он говорит тише, но рукав не выпускает.

— Пока нашёл только нитку на воде.

Дейнека остаётся у трапа за чертой Гринько, но вытягивает шею к воде. Фонарь висит в здоровой руке, ременная перевязь поддерживает другую. На крене стекло уходит ближе к лееру; Тимофей возвращает его к комингсу и ведёт взглядом за лучом, не выпуская его из поля зрения. Мы оба смещаемся к нему на два шага.

— Что увидели?

— Твой линь, — сосед тычет пальцем за корму, забыв опустить руку. — Луч за него зацепился.

— Наш, — Дейнека прижимает фонарь к бедру и здоровым локтем отводит чужую руку за леер. Под полой бушлата вспыхивает серая перевязь. — Гуляев петлю кинул, я отдавал. Мне рукоять руку перебила, а ты всё одному приписал.

— Ковтун шест держал, — я возвращаю обоих взглядом к воде.

— Значит, общий, — Дейнека прижимает дужку фонаря двумя пальцами. — Куда он идёт?

— По кильватерной ряби обратно.

— К кораблю? — Дейнека вытягивает шею, будто это приближает ответ.

— К мине. Мы её отвели в сторону, рябь от шара расходится поперёк нашего следа.

— А дальше от мины рябь куда?

— Во все стороны. Если остановятся на ней, нас по воде уже не прочитают.

— Когда замрут на шаре, — Дейнека примеряет эти слова к воде и перехватывает фонарь ближе к основанию ручки.

Он поднимает фонарь чуть выше, заслоняя стекло полой бушлата. По мокрому лееру бежит оранжевая черта. Я останавливаю его запястье локтем; черта исчезает.

— Не поднимай, — я давлю локтем, пока его кисть не возвращается к бедру. — Боцман велел у кладки держать.

— Отсюда я мол не освещу, — Дейнека упирается каблуком в черту Гринько, а запястье пытается высвободить.

— Сейчас шлюпка стоит. Когда пойдёт, вернёшься к кромке. Один огонь над леером перечеркнёт всю нашу темноту.

— А если крикнут раньше? — Дейнека всё ещё упирается каблуком в черту Гринько.

— Услышишь.

— На одной руке быстро не спущусь, — он дёргает плечом, показывая перевязь, и морщится от собственного доказательства.

— Ковтун поможет.

— Ковтун у шлюпки.

— Поэтому сначала позовёшь его, потом пойдёшь, — я убираю локоть, когда фонарь касается полы. — По мокрой палубе с этой рукой быстрее не получится.

Дейнека набирает воздух для ответа, но луч дёргается, и все трое поворачивают головы одновременно. Мой локоть остаётся между фонарём и леером.

— Вернулся ещё раз, — Дейнека провожает пятно взглядом от кладки, не опуская фонарь.

— Они тоже увидели линь.

— Откуда знаешь?

— Первый раз прошли. Второй раз проверили. Теперь сузили ход до одного участка.

— Может, просто привод заедает, — он всё ещё цепляется за это как за последнюю надежду.

— Тогда остановки были бы через равный угол. Здесь человек возвращает рукоять туда, где что-то заметил.

Дейнека вытягивает шею и сбрасывает голос до шёпота — из всего тела у него сейчас работает только это:

— Сколько до мины?

Я выношу перед лицом перевязанную кисть, упираю локоть в мокрый леер, ставлю большой палец на линию луча и прикрываю глаз. Крен смещает полосу относительно пальца; приходится ждать середины размаха. Между рабочим линём и концом пятна укладываются две светлые ширины.

— Два его диаметра. На следующем проходе войдёт.

— Диаметра чего? — Дейнека щурится в темноту, ищет то же расстояние своим глазом и не находит: чтобы мерить так, нужна вторая рука под локоть.

— Светового пятна.

— А по воде?

— Метров двадцать, может, двадцать пять.

— Много, — говорит он, и это первое слово за ночь, сказанное им не по работе.

— Для привода — одно движение.

Дейнека молчит. Я опускаю руку и понимаю, что сделал: он спросил, далеко ли до мины, за которую отдал предплечье, а получил в ответ чужое умение мерить её большим пальцем. Ему в этом счёте места нет. Он поднимает фонарь на полвершка выше — не к морю, просто чтобы рука была занята делом.

С мола доносится голос:

— На корабле! Готовы принять ещё двоих?

Боцман отзывается сверху:

— Готовы! Шлюпку подать к кромке, свет держать низко!

— Есть!

Дейнека шагает на голос, но останавливается. Носок уже пересёк черту Гринько, пятка осталась с нашей стороны; фонарь висит над границей, и света не хватает людям у камня.

— Иди, — я двумя пальцами подтягиваю выбившийся конец перевязи и натяжением ремня разворачиваю Тимофея к кладке. — Здесь я досмотрю.

— Если луч к нам повернёт?

— Услышишь команду раньше, чем успеешь спросить, — я отпускаю перевязь.

— А если на мине встанет?

— Тогда тоже увидишь. Она вспыхнет в свете целиком.

— Зови, когда увидишь, — он не отпускает дужку фонаря, будто это тоже часть его дела.

— Зачем?

— Я за неё рукой заплатил, — он приподнимает край серой перевязи и укладывает обратно на грудь. — Имею право посмотреть, куда ушла.

— Иди держи фонарь, Тимофей, — я подставляю ухо в сторону кладки, где просят света. — За тех двоих тоже уже заплачено, только не нами.

— Позовёшь? — он не двигается.

— Позову.

Он уходит к кладке и опускает фонарь за леер. Оранжевое пятно ложится на две мокрые ступени; снизу тянутся руки за рамой носилок. Белая полоса за кормой проходит ещё несколько метров по линю.

— Упрямый, — напарник провожает его до трапа, пока серое пятно перевязи не уходит за комингс.

— Поэтому рукоять и удержал.

— А ты?

— Что я?

— Ты тоже упрямый, — он подбирается вплотную и снова заводит руку мне за спину, но хлястика на этот раз не тянет, а просто держится за него, как за поручень.

— Я сейчас считаю, — я не убираю палец от края пятна.

— Это у тебя так называется?

— Тихо.

Луч останавливается на рабочем лине. Белое пятно дрожит от работы привода, край его то накрывает линь, то выпускает. Потом расчёт на берегу даёт короткую поправку вправо.

— Пошёл.

— Держу, — я не отрываю большого пальца от кромки пятна.

— Быстрее прежнего.

— Они поняли направление.

— Один диаметр остался, — я сдвигаю палец следом за краем света.

— Меньше.

— Дейнека! — он забывает о тишине и машет рукой над леером.

Я подбиваю его локоть предплечьем. Рука падает за бортовую линию, ладонь шлёпает по мокрому сукну.

— Ты ему мину показываешь или берегу себя? Ниже держи.

— Он же просил позвать, — тот сердито прячет руку под грудь, но голос уже придавливает к палубе.

У трапа скрипит сапог: Тимофей развернул корпус на пятке, а руку с фонарём оставил там, где ей велено быть.

— Нашёл?

— Вот-вот найдёт!

Дальше он вывернуться не может — плечо в перевязи не пускает, — и смотрит за корму одними глазами, из-под брови. Ковтун в шлюпке удерживает конец одной рукой, а подбородок кладёт на планширь, выигрывая ладонь высоты. На несколько секунд одна точка в темноте связывает нас четверых крепче натянутого линя.

Белая полоса идёт по ряби вправо. Рабочий линь появляется в ней уже целым отрезком: чёрная петля режет свет поперёк, ныряет под гребень, снова выходит. Луч следует за ней, и теперь движение ведёт уже не поиск по широкой воде, а найденная в воде вещь.

— Гуляев! — Дейнека окликает от трапа, не отводя фонарь от кладки. — Правее пошёл?

— Уже на шар, — я кладу предплечье на леер и держу большой палец у края светового пятна, чтобы Тимофею было куда смотреть. — Следи за правой кромкой.

Лицо Тимофея, серое от боли, напрягается: держать руку на весу в чужой стороне тяжелее, чем перед собой. Он перебирает дужку двумя пальцами, меняя хват, и огонь не качается ни разу. Во мне всё стихает до работы: белая кромка, чёрная петля, короткий ход вправо. Под ладонями — холодный леер и толстые слои марли.

Луч на секунду замирает, уходит в сторону, снова возвращается чуть впереди основного русла кильватерного следа. На воде сперва проступает округлая чёрная спина. Волна поворачивает её боком — белым блеском отвечают два мокрых рога, потом третий. Ниже на миг показывается оборванный минреп, а на нём затянута наша петля.

Пятно останавливается. Мина целиком лежит в белом круге там, куда мы с Дейнекой в первый выход отвели её ходом собственного корабля. Вода поочерёдно накрывает рога и отступает, оставляя на каждом тонкую светлую дорожку. Тёмный корпус качается поперёк волны; петля держится и тянет за собой короткий хвост рабочего линя.

Дейнека замирает. На крене кисть провисает, огонь уползает выше черты; снизу рявкают на свет, и он возвращает фонарь в отмеренное Гринько место раньше, чем успевает договорить.

— Это же… — он не заканчивает, но полслова успевают выйти тем голосом, каким тянут шею всю ночь.

— Наша работа.

Он позволяет себе улыбнуться — коротко, одной стороной лица, потому что вторая занята болью. Он ждёт от меня остального, и остальное у меня есть.

— Только теперь она под их прожектором лежит.

Улыбка сходит не сразу, а по частям, как сходит вода с рогов там, за кормой.

Шлюпка снизу касается борта привальным брусом. Ковтун первым отрывает взгляд от мины, принимает поданный конец и выбирает слабину. Дейнека разворачивает фонарь к камню. Санитар у люка поднимает пустые ремни.

— Глаза сюда, — он встряхивает ремнями, и железные пряжки сухо щёлкают друг о друга. — Та мина лежит. Этот человек ждать не может.

Передний носильщик требует света правее, Ковтун тянет шлюпку ближе, Дейнека не сходит со своей черты и разворачивает только запястье. Огонь остаётся на двух ступенях. Работа собирает всех по местам; только лица ещё повёрнуты вполоборота к белому пятну.

Береговой расчёт держит мину полным диаметром. За это время можно принять решение, передать направление, довернуть оружие — или просто запомнить находку и искать, откуда она пришла. С корабля намерение расчёта закрыто темнотой. Видна только ровная белая окружность, мокрый металл внутри неё и тёмная вода между пятном и нашим бортом.

Луч чуть заметно клонится. Белый край сползает с верхних рогов, пересекает корпус, выпускает мину в темноту и ложится на маслянистую воду с нашей стороны. Затем пятно трогается назад по поперечной ряби. Медленно, с теми же короткими остановками, оно находит полосу пены, в которой ещё держится форма нашего кильватерного следа.

Ладони горят под бинтами, но сильнее давит леер под локтями. Берег уже прочёл линь до мины. Теперь белая полоса читает обратную строчку — от мины к кораблю.

— Гуляев! — Дейнека вскидывает голову от трапа. — Он по следу к нам идёт?