Глава 23

Глава 23

Утром я не еду в клинику сразу.

Сначала убеждаю себя, что накрутила.

Что это невозможно.

Что организм просто сошел с ума на фоне стресса, недосыпа и всего остального.

Потом хожу по квартире из комнаты в комнату, как зверь по клетке. Дважды включаю чайник и забываю о нем. Десять минут смотрю в одну и ту же точку на экране телефона.

А потом все-таки вызываю такси.

В клинике слишком чисто.

Слишком светло.

И пахнет чем-то стерильным, безжалостным.

Я сижу в белом кресле напротив кабинета врача и чувствую, как сердце стучит прямо в животе.

Меня вызывают через семь минут.

Они кажутся семью часами.

Врач — женщина лет сорока пяти, спокойная, с мягким лицом и профессионально-ровным голосом.

Она смотрит в бумаги.

Потом на меня.

Снова в бумаги.

И уже по этой паузе я понимаю: да.

Все.

— Мирослава Викторовна, — произносит она аккуратно, — у вас ранний срок беременности.

Секунда.

Две.

Три.

Я слышу слова.

Но не понимаю их до конца.

Будто они бьются о стекло между мной и реальностью.

— Что? — выдыхаю я.

— Примерно пять недель. Точнее скажем после УЗИ. Но анализ крови однозначный.

Я смотрю на нее.

Потом на ее губы.

Потом снова в стол.

Пять недель.

Пять.

Недели.

Внутри все обрушивается — но без крика, без истерики. Тихо. Как снежный пласт с горы.

— Нет, — шепчу я. — Это ошибка.

— К сожалению или к счастью, нет.

Я не слышу ее дальше почти ничего.

Только отдельные слова.

«наблюдение», «аккуратно», «витамины», «перегрузки нельзя».

У меня ладони ледяные.

А живот — горячий.

Господи.

Там правда кто-то есть?

У меня?

От него?

От Глеба?

Меня одновременно тянет заплакать и рассмеяться в голос.

Это невозможно.

Абсолютно.

И вместе с тем — уже есть.

Когда я выхожу из кабинета, ноги будто не мои.

Я иду по коридору слишком медленно, потом останавливаюсь у окна и прижимаюсь лбом к холодному стеклу.

Я беременна.

Это слово не помещается в голове.

Оно слишком большое для меня сегодняшней. Для моей разорванной жизни. Для скандала, семьи, разрыва, любви, которую я не успела даже до конца признать.

Я достаю телефон.

Пальцы сами открывают чат с Глебом.

Пустой.

Он не писал с того дня.

Я смотрю на экран.

И не знаю, что делать.

Сказать?

Сейчас?

По телефону?

Нет.

Такое нельзя писать в сообщении.

Такое вообще нельзя говорить человеку, если не уверен, что он отнесется к этому не как к новой проблеме.

А если он решит именно так?

Если у него первым будет не счастье, не страх, не желание обнять, а расчет?

Ребенок. Наследник. Риск. Скандал. Давление. Контроль.

Я слишком хорошо знаю, каким он может быть.

И в то же время…

Это его ребенок.

Эта мысль пронзает неожиданным теплом.

И ужасом.

Потому что теперь мы связаны не эмоцией. Не выбором. Не ошибкой.

Жизнью.

Я опускаюсь на скамью у стены и впервые за долгое время плачу не от боли.

От шока.

И от осознания, что теперь каждое мое решение касается уже не только меня.

Через двадцать минут я вытираю лицо, умываюсь в туалете клиники, прячу заключение в сумку и выхожу на улицу.

Город шумит как обычно. Никто не знает, что мир только что раскололся пополам.

Мой телефон начинает вибрировать.

На экране — Глеб.

Я смотрю на его имя, и пальцы тут же немеют.

Он как будто почувствовал.

Гудки идут.

Один.

Второй.

Третий.

Я не беру.

И в следующую секунду приходит сообщение:

Мне сказали, ты в клинике. Что случилось?

У меня внутри все обмирает.

Мне сказали.

Конечно.

Его уровень контроля не лечится.

Я закрываю глаза.

И впервые не злюсь.

Потому что если сейчас услышу его голос, я или все расскажу, или сорвусь.

Поэтому отвечаю коротко:

Ничего серьезного.

И почти сразу:

Не ищи меня сегодня. Пожалуйста.

Он читает.

Молчит.

Потом приходит только одно:

Хорошо. Но завтра мы поговорим.

Я смотрю на экран и понимаю, что «завтра» уже никогда не будет прежним.

---