— Не подходи ко мне.

Голос у меня чужой. Тонкий, сорванный, будто я не говорю, а держусь за последний край пропасти и кричу уже не ему — себе.

Он все равно идет.

Медленно. Спокойно. Так спокойно, что от этого только страшнее.

За его спиной дрожит свет огромного панорамного окна. Ниже — ночной город. Дорогой, холодный, безучастный. Там, за стеклом, машины, огни, чьи-то жизни. Здесь — только я, он и ребенок, о котором он еще ничего не знает.

Моя ладонь сама ложится на живот.

Совсем незаметно. Совсем по-животному. Защитить. Прикрыть. Спрятать.

Но от него ничего не спрячешь.

Глеб Ардов останавливается в двух шагах. На нем темная рубашка, расстегнутая у горла, лицо жесткое, как будто его высекли не из плоти, а из камня. И только глаза живые. Слишком живые. Слишком опасные.

— Еще шаг, и я уйду.

— Неправда, — отвечает он тихо.

У меня внутри все сжимается.

Вот за это я и ненавижу его больше всего. За его уверенность. За то, что он видит меня насквозь. За то, что даже сейчас, когда я стою перед ним разбитая, униженная, преданная, с его ребенком под сердцем, он смотрит так, будто мир все еще принадлежит ему.

Будто я — тоже.

— Ты не имеешь права меня удерживать, — выдыхаю я. — После всего, что сделал.

Он медленно склоняет голову набок. И на короткое, страшное мгновение мне кажется, что в его лице мелькает боль. Но она исчезает так быстро, что я почти уверена — мне почудилось.

— После всего, что сделал я? — переспрашивает он.

У меня вырывается нервный, рваный смех.

Вот так. Конечно. Он еще и будет делать вид, что не понимает.

Что не он разорвал меня на части.

Что не из-за него я бежала из города, как воровка.

Что не он женился на другой.

— Не смей, — шепчу, чувствуя, как к глазам подступают слезы. — Даже не смей сейчас делать из меня виноватую.

Глеб молчит.

И в этой тишине слышно только одно — как грохочет мое сердце.

Он переводит взгляд ниже. Туда, где моя рука все еще лежит на животе.

Замирает.

Я вижу этот момент. Вижу, как в его глазах что-то меняется. Как исчезает лед. Как он вдруг становится смертельно, пугающе внимательным.

— Мира, — впервые за весь разговор его голос дает трещину. — Что ты сейчас закрыла рукой?

Я резко отнимаю ладонь, будто обожглась.

Поздно.

Он уже понял.

Боже, нет.

Только не так. Только не здесь. Только не после всего.

— Ничего.

— Не лги мне.

— Я сказала — ничего!

Мой крик ударяется о стены, возвращается обратно и рассыпается в воздухе.

А он вдруг делает тот самый последний шаг.

Один.

Всего один.

И оказывается рядом.

Я чувствую его запах — холод, металл, дорогой парфюм, напряжение. Чувствую, как меня снова ведет от одного его присутствия, и от этого становится почти тошно. Нельзя. Нельзя все еще так на него реагировать. После всего — нельзя.

Но мое тело никогда не спрашивало у разума разрешения, когда дело касалось Глеба Ардова.

— Ты беременна? — спрашивает он глухо.

Я поднимаю глаза.

И в этот момент понимаю две вещи.

Первая — я все еще люблю его. Как бы ни пыталась это выжечь.

Вторая — если он сейчас узнает правду, моя жизнь уже никогда не будет мне принадлежать.

— Нет, — говорю я.

И это ложь становится началом войны.

---