Паула принадлежала к высшей римской знати. Святой Иероним описывает ее жизнь следующим образом[166].

Все члены моего тела ныне обратились в язык, и все уменья разума сосредоточены на моей задаче, и все же я не могу достойно рассказать о добродетелях святой обожаемой Паулы. Она была благородна по рождению, но куда более благородна по святости; поначалу могущественна по своему богатству, но затем еще сильнее — по бедности. И я призываю в свидетели Христа и святых ангелов, в особенности же ее собственного Ангела, товарища и защитника этой удивительной женщины, в том, что я говорю не пустые слова, и в том, что готов подтвердить под присягой, что добродетели ее много меньше, чем ее заслуги.

Хочет ли мой читатель знать о святой Пауле вкратце? Так вот она оставила бедняками всех, кто принадлежал ей, но сама осталась гораздо более нищей, чем все они. Как драгоценный камень неоценимой стоимости сверкала она меж другими геммами, и как солнце затеняет свет крошечных звезд, так и она подавляла остальных своей скромностью и делала себя последней средь прочих, чтобы стать величайшей. Чем более она принижала себя, тем выше поднималась Христом. Она была побиваема, но не была побита. Смеясь над славой мирской, она заслужила ту славу, что венчает добродетель, как тени чураясь тех, кто славы ищет, и ища тех, кто ее избегает.

Паула была матерью пятерых детей: Блесиллы, в связи со смертью которой я сочувствовал ей в Риме; Паулины, которая сделала наследником всего своего состояния своего богобоязненного и обожаемого мужа Паммакия, коему я написал небольшую книжицу о ее смерти; Евстохии, дочери, что поныне живет в Святой земле и является драгоценным украшением Церкви; Руфины, чья ранняя кончина так опечалила любящий материнский дух; и сына Токсокия. После Токсокия детей у нее не было, из чего вы можете сделать вывод, что больше брачные обязанности исполнять она не желала. После смерти мужа она оплакивала его столь горько, что чуть не умерла от горя, но затем с таким рвением вернулась к службе Господу, что можно было подумать, будто она желала смерти супруга. Следует ли и говорить о том, что все огромные богатства и сокровища своего великого и славного рода она раздала бедным?

Епископ антиохийский Паулин и епископ другой области Епифаний прибыли в Рим, и Паула была настолько впечатлена их добродетелями, что решила покинуть дом и страну. Что я могу сказать еще? Она спустилась к порту, где собрались проводить ее брат, родственники и друзья, и что гораздо более важно, ее дети, и все они пытались отговорить свою любимую мать от задуманного. Руфина, как раз собиравшаяся выйти замуж, прятала слезы и умоляла мать подождать до ее свадьбы. Но паруса были подняты, и судно, подгоняемое ветром, поплыло в открытое море. Маленький Токсокий стоял на берегу, протянув руки в мольбе.

Паула с сухими глазами смотрела в небеса, ставя любовь свою к Богу выше любви к своим детям. Она знала себя не матерью, а служанкой Божией. Она боролась со скорбью, и внутренности ее раздирало от боли, словно их вырвали из нее. Но глубокая вера позволила Пауле вытерпеть это страдание, более того, сердце ее зазвенело радостью, и ради любви к Богу она оставила любовь дочерей и сына. Единственной отрадой Паулы стала Евстохия, разделившая ее планы и сопровождавшая мать в плавании. Корабль вышел в открытое море, и пока все пассажиры не отрывали взглядов от берега, Паула смотрела вперед, словно для того, чтобы не видеть того, чего без боли видеть она не могла.

Судно причалило в порту Святой земли, и проконсул Палестины, хорошо знавший семью Паулы, послал слуг, чтобы приготовить для нее комнаты в своем дворце, но она избрала взамен того жалкую лачугу. Паула посетила все места, где оставил свой след Христос, и делала это с такой горячностью и рвением, что оторвалась от первого места, что посетила, лишь потому, что жаждала увидеть остальные. В обожании простерлась она перед Крестом, словно видела еще висевшего на нем Господа. По дороге в пещеру Воскресения она целовала камень, который отвалил от входа Ангел, и, жаждущая веры, словно воды, лобзала место, где покоилось тело Господне. Сколько рек слез, сколько бурь вздохов, сколько потоков горя сопровождали ее по всему Иерусалиму — воистину сие знает сам Христос, которого она так искала.

Затем она отправилась в Вифлеем и там, войдя в пещеру Спасителя, увидела священное бегство Девы; и при мне клялась, что своими глазами, преисполненными веры, видела младенца, завернутого в попоны и плачущего в яслях, волхвов, преклонявшихся перед ним, и звезду, сиявшую в небесах, Мать-Деву, бдительную стражу, пастухов, пришедших в ночи узреть Слово, явившееся в мир, словно в подтверждение слов Иоанна Евангелиста: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог»[167]. Она видела убийц невинных детей и царя их, яростного Ирода; Иосифа и Марию, убегавших в Египет. С улыбкой сквозь слезы Паула произнесла:

— Да здравствует Вифлеем, дом хлеба, дом рождения хлеба, спустившегося с небес! Да здравствует Евфрат, плодоносящая земля, чья плодоносность есть Бог! Давид был искренен, говоря: «Мы все отправимся к ковчегу этому, мы будем обожать место, где ступала нога Его!»[168]И я, ничтожная грешница, имею честь целовать ясли, где плакал младенец Господь, молиться в пещере, где Дева-Мать родила Бога! Это место моего отдохновения, ибо здесь родина моего Господа. И здесь я останусь жить, ибо место это избрал Спаситель!

Паула настолько преуспела в своем уничижении, что те, кто хотел видеть ее — ибо имя ее было уже широко известно, — не могли поверить, что женщина, которую они видят, не самая последняя из служанок. Она всегда была окружена множеством девственниц, но все же по тому, как она одевалась, говорила или прогуливалась, можно было принять ее за самую ничтожную из всех. Никогда, со дня смерти мужа по собственную кончину, не сидела она за столом с мужчиной, ибо считала, что мужчина или более свят, или занимает более высокое церковное положение.

Она не принимала ванны до тех пор, пока этого не потребовала болезнь, и никогда не пользовалась кроватью с мягкими одеялами, но почивала на голой земле, прикрытой мешковиной, — если вообще можно говорить об отдыхе, когда ее дни и ночи соединялись в одно в беспрестанной молитве. Она рыдала так горько над ничтожными грехами своими, что можно было подумать, будто она виновата в тягчайших преступлениях, а когда мы пеняли ей на это, что делали часто, — дескать, надо бы поберечь свои глаза для чтения Евангелия, — она отвечала:

— Это лицо, которое я вопреки заветам Божьим румянила, белила и сурьмила, заслужило того, чтобы стать уродливым! Тело, которое знало так много наслаждений, должно теперь пострадать! Долгий смех теперь должен быть уравновешен постоянным плачем, мягкое белье и дорогие шелка взывают к коротко остриженным волосам. В прошлом я делала все, чтобы ублажить мужа и этот мир. Теперь я хочу ублажать лишь Христа.

Если среди этого множества великих добродетелей я захочу подчеркнуть ее чистоту, оценка ее покажется сверхъестественной. Живя еще мирской жизнью, Паула была примером для всех матрон Рима и вела себя так, что о ней не могло распространиться ни малейшего слуха. Я, признаюсь, совершил ошибку, когда упрекнул ее за чрезмерные милостыни нищим, цитируя слова апостола о щедрости: «Не требуется, чтобы другим было облегчение, а вам тяжесть, но чтобы была равномерность. Ныне ваш избыток в восполнение их недостатка; а после их избыток в восполнение вашего недостатка, чтобы была равномерность» (2 Кор. 8: 13–14).

Я понуждал ее думать о будущем, объясняя, что в противном случае у нее не просто не останется ничего для милостыни, но и вовсе ничего не останется. Но ответ ее всегда был учтив, краток и мудр: она взывала к свидетельству Господа, говоря, что все, делаемое ею, делается во имя Его, и ее собственное желание и мольба заключаются лишь в том, чтобы стать нищей, не способной оставить дочерям и обола[169], а похоронить ее желательно, завернув в саван, да и тот должен быть чужим. В заключение она сказала:

— Если я буду просить милостыню, то многие подадут мне, но если хотя бы один нищий умрет, не получив от меня того, что я могла ему дать, даже использовав при этом что-то, мне не принадлежащее, разве не заслужу я осуждения за такую жизнь?

Паула не желала тратить свои деньги на мертвые камни, что проходят с землей и миром, но избрала службу камням живым, катящимся по земле, из которых построен Град, как говорит Иоанн в Апокалипсисе. Во все дни, кроме праздничных, она не использовала в пищу масла, и постепенно пришла к решению забыть и про рыбу, молоко, мед, яйца и все другое, что имело вкус пищи, — то есть про все то, о чем многие думают как об очень важном и уверены в необходимости всего этого даже в тот момент, когда просто чревоугодничают.

Я знал одного сплетника (наихудший тип людей), который, думая, что совершает благое дело, сказал Пауле, что многим кажется, будто она теряет разум в горячке своих добродетелей и становится словно помешанной, и что лучше бы она позаботилась о своем рассудке. На это она ответила: «…мы сделались позорищем для мира, для ангелов и человеков. Мы безумны Христа ради», но «немудрое Божие премудрее человеков» (1 Кор. 4: 9-10; 1:25).

Она основала мужской монастырь и управляла им лучше любого мужчины. Помимо этого, она собрала премного молодых женщин из разных стран и разного происхождения — высшего, среднего и низшего. Для них она основала три группы и три монастыря, так, чтобы они работали и вкушали пищу раздельно, сходясь вместе лишь для пения псалмов и молитвы. Если среди них возникали споры, она мирила их мягкостью своих речей.

Она успокаивала плотские порывы самых юных, налагая на них двойные посты, дабы они страдали больше в теле, чем в духе. Она говорила, что чистота тела и одежд есть нечистота души и что тот же грех, который людьми мирскими почитается легким или не имеющим последствий, в монастыре является очень тяжелым. Когда кто-то хворал, она давала ему все, что он желал, даже позволяла есть мясо, в то время как при своей болезни она не давала себе никаких поблажек. И в этом ее лечение было неравным, ибо она замещала милосердие к другим жесткостью к себе.

То, о чем я намерен рассказать вам, я видел собственными глазами. Однажды в июле месяце у Паулы началась страшнейшая горячка. Но после того как все мы уже отчаялись, она Божьей милостью стала дышать легче, и врачи заявили, что ей для восстановления сил необходимо выпить немного легкого вина и отказаться от воды, дабы не спровоцировать водянку. Я втайне попросил святого епископа Епифания, чтобы он разрешил или даже настоял на том, чтобы больная выпила вина. Но она, как всегда быстрая и проницательная, сразу разгадала мою уловку и на просьбу епископа лишь улыбнулась, зная, откуда дует ветер. Что тут еще скажешь? Когда после долгих уговоров святой понтифик вышел, я спросил его, насколько он продвинулся в нашем деле, и он ответил:

— Я преуспел настолько, что она почти уговорила меня, старика, не брать в рот вина!

Она сносила все скорби терпеливо, но была сильно уязвлена смертью дорогих ей людей, особенно ее детей. Потеря супруга и дочерей привела ее почти к смерти. Она перекрестила рот и грудь, надеясь этим знаменьем умалить боль, которую терпела как супруга и мать, но она была переполнена чувствами, и глубокое материнское горе терзало ее верующую душу. Побеждавшая силами духа, она была побеждена хрупкостью своего тела.

Она знала Священное Писание наизусть, любила все его истории и называла их основами истины, предпочитая духовные их толкования и делая из них поучения своей душе. Я должен сказать еще нечто, хотя завистникам это может показаться невероятным. Я с отрочества изучал еврейский язык, дававшийся мне трудом, и потом выучил его отлично и постоянно в нем практиковался, дабы не забыть. Паула тоже захотела выучить этот язык и занималась столь прилежно, что пела на еврейском псалмы и разговаривала на нем без всякого латинского акцента. И сегодня мы видим ее святую дочь Евстохию, преуспевшую в том же.

Итак, далеко мы уплыли на парусах под благоприятным ветром, и наше маленькое суденышко скользило сквозь пенистые морские волны, но теперь на горизонте моего рассказа показались скалы и отмели. Да и кто без слез сможет говорить о последних земных днях Паулы? Ее настигла тяжелая болезнь — или, вернее, она нашла то, к чему так долго стремилась, заключавшееся в том, чтобы покинуть нас и еще теснее слиться с Господом. Что же я медлю и этой медлительностью заставляю и других страдать горем моим еще дольше? Самая гордая и чистая из женщин стала добычей смерти. Члены ее похолодели, и только теплота ее души поддерживала дыхание жизни в ее святой груди.

И все же, будучи уже на пути в мир иной и не заботясь больше о странниках, она шептала: «Господи! возлюбила я обитель дома Твоего и место жилища славы твоей!» И «Как вожделенны жилища Твои, Господи сил! Истомилась душа моя, желая во дворы Господни!» (Пс. 25:8 и 83:2–3) А когда я спросил ее, почему она не говорит и не отвечает, когда спрашивают, больно ли ей, она ответила на греческом, что ее ничто не беспокоит, и все видится ей тихим и спокойным. После этого она погрузилась в молчание и лежала с закрытыми глазами, словно уже закрыла их для всего земного. И пока душа ее не отлетела, она все твердила стихи так тихо, что приходилось склоняться к ней, чтобы разобрать что-либо, и то едва-едва.

На похороны ее собралась огромная толпа со всех земель Палестины. Ни один монах, из тех, что живут в пустынях, не смог усидеть в своей пещере, ни одна девственница не смогла остаться в своей келье, ибо все поспешили на эту церемонию, дабы отдать последний долг удивительной женщине, пока она еще не упокоилась в пещере, где был рожден Иисус. Ее обожаемая дочь дева Евстохия, будто малое дитя, не могла оторваться от матери, чьи глаза она целовала, чьи щеки гладила, чье тело обнимала, с кем хотела быть вместе погребенной. И Христос свидетель, что дочери она не оставила ни обола, а только заботу о бедных да бесчисленное количество братьев и сестер, которых так просто и так трудно накормить. А еще оставила она дочери своей тот путь, с которого невозможно свернуть.

Прощай, о Паула! И помоги своими молитвами твоему почитателю в его преклонные годы!