Имя Бернар происходит от ber — «добро» или «источник» и nardus — «нард», который, как говорится в Песни песней Соломона, есть «трава скромная, по природе теплая и сладко благоухающая». Святой Бернар был теплым в своей пылкой любви, добрым в глубинах своего знания, скромным в отношениях с окружающими, служил источником распространения своего учения и благоухал ароматом обновления.

Жизнь его была описана Гильомом[282], аббатом Сен-Тьери, при помощи самого Бернара и Арнольда[283], аббата Бонневаля.

Бернар был рожден в Бургундии в аббатстве Фонтене в семье благородных и очень верующих родителей. Его отец Целестин был рыцарем, известным всему миру своими делами и горячо преданным Богу. Мать его звалась Алет. Она родила семерых детей: шесть сыновей и дочь. Все сыновья впоследствии стали монахами, дочь тоже посвятила себя религиозной жизни. Как только Алет рожала ребенка, она тут же сама посвящала его Богу. Она не позволяла выкармливать своих детей кормилицам, ибо, питая их своим молоком, передавала им и часть своей добродетели. Когда дети подрастали, но еще продолжали оставаться под ее опекой, она приучала их к пустынничеству, кормила грубой простой пищей, словно желала как можно скорее отправить их в дремучие чащи.

Когда она носила своего третьего сына, Бернара, ей приснился сон, который явился предвестником того, что случилось потом: она увидела в своей утробе собачку, всю белую, кроме рыжей спинки, и щенок этот громко лаял. Она рассказала одному Божьему человеку свой сон, и тот провидчески заметил:

— Ты станешь матерью прекрасной собаки, которая будет часовым в доме Господа и будет облаивать врагов его, поскольку сделается обновленным проповедником и многих излечит врачующей милостью своих речей.

Как-то раз, когда Бернар был еще мальчиком, у него сильно разболелась голова. Пришла женщина, которая снимала боль заклинаниями, но он громко возмутился и прогнал ее. И милость Господня не оставила рвение ребенка без внимания. Ощутив, что совершенно выздоровел, он тут же поднялся с кровати.

В святую ночь Рождества Христова Бернар был в церкви и ожидал утренней службы, спрашивая окружающих, в каком же часу родился Христос. И перед ним вдруг стал повсюду являться Младенец Христос, словно заново рожденный Богоматерью. Помня об этом своем детском переживании, Бернар на протяжении всей своей жизни был убежден, что ему был явлен час рождения Христа. С того дня ему было даровано и глубокое чувство всего, что касалось рождения Господа, и выдающееся красноречие в проповедях об этом событии. Среди ранних его писаний есть замечательная книжица о Богоматери и ее Младенце[284], в которой он объясняет главу Евангелия, начинающуюся словами: «В шестой же месяц послан был Ангел Гавриил от Бога…» (Лк. 1: 26).

Древний враг человеческий, видя благотворную решительность мальчика, нападал на его стремление жить чистой жизнью и расставлял на пути его множество соблазнительных ловушек. Например, однажды Бернар внимательно смотрел на женщину, как вдруг неожиданно загорелся стыдом от того, что делает, и, словно грозный судья самому себе, бросился в ледяную воду. Там он оставался лежать до тех пор, пока почти не замерз, но Божьей милостью жар плотской похоти с тех пор навсегда в нем был остужен.

Примерно в то же время на кровать, где он спал, вспрыгнул дьявол в обличье девушки. Обнаружив ее присутствие, он осторожно и тихо отодвинулся, освобождая ей край кровати, а сам, повернувшись на другой бок, спокойно заснул. Девушка некоторое время подождала, а затем начала трогать и щипать его, но он так и оставался неподвижен. Наконец, даже несмотря на свое бесстыдство, она вспыхнула от стыда, ощутила приступ ужаса, смешанного с обожанием, спрыгнула с кровати и поспешила прочь.

А вот другой случай. Бернар был гостем в доме одной дамы, и внешность молодого человека произвела на нее столь сильное впечатление, что она воспылала к нему желанием. Кровать ее находилась в отдельной комнате, и ночью она пробралась оттуда к нему совершенно беззвучно и тихо. Но как только молодой человек обнаружил ее присутствие, он громко закричал:

— Воры! Разбойники!

И это вынудило даму убежать, а весь дом подняться на ноги. Зажгли все светильники, но вора так и не обнаружили, и каждый вернулся к прерванному сну — все, за исключением несчастной дамы, который было не до сна. Она снова поднялась и снова нашла в темноте постель Бернара. Он же снова закричал:

— Воры! Разбойники!

И опять началась охота за грабителями, но никого так и не нашли, ибо истинного вора знал лишь один человек.

Женщина предприняла попытку и в третий раз, но, будучи отвергнута, преисполненная отчаяния и страха, отказалась от своих планов. На следующий день Бернар продолжил путешествие с товарищами, и они стали над ним подшучивать, спрашивая, от каких же это незримых воров он спасался всю ночь. Но он ответил им так:

— Прошлой ночью я воистину видел вора, ибо наша хозяйка пыталась лишить меня чистоты — сокровища, которое, будучи раз потеряно, никогда более не возвращается.

Для Бернара стало уже почти ясно, что в мирской жизни не будет ему безопасности от Змия нигде, и он стал мечтать о том, чтобы покинуть мир и вступить в ряды ордена цистерцианцев. Узнав об этом, его братья использовали все средства, пытаясь переубедить его, но Господь выказал ему такую милость, что он не только очень быстро оказался в рядах братства, но и обратил к религиозной жизни своих близких и многих других людей. Только один из его братьев, доблестный рыцарь Жерар[285], полагал слова его пустыми и не обратил внимания на предупреждения Бернара. Последний же к этому времени уже столь пылал верой, что, пришпориваемый ревностной любовью к брату, сказал ему:

— Брат, я знаю, что заставить понять мои слова тебя может только несчастье! — Он прижал палец к боку Жерара и продолжил: — И этот день скоро придет, лезвие пронзит твой бок и откроет твоему сердцу путь к свету, который ныне ты отвергаешь.

Несколько дней спустя Жерар был пойман врагами, ранен в бок, в то место, на которое указывал брат, и отправлен в плен. Бернар отправился к нему, но ему не позволили подойти близко, так что пришлось просто крикнуть:

— Брат Жерар, знаю, что совсем скоро мы встретимся с тобою в монастыре!

В ту же ночь цепи спали с ног Жерара, двери сами собой открылись, и, счастливо выйдя на волю, Жерар сказал брату, что изменил свои убеждения и хочет стать монахом.

В 1112 году, в пятнадцатый год по основании цистерцианского ордена, Бернар, слуга Божий двадцати двух лет от роду, вступил в орден с более чем тридцатью товарищами. Когда Бернар покидал родительский дом вместе со старшим братом Гаем, он увидел младшего Нивара, еще ребенка, играющим с другими мальчиками.

— Привет, брат мой Нивар! — позвал он. — Отныне и навсегда забота о земле нашей и семействе лежит на тебе.

И мальчик ответил ему совсем недетскими словами:

— Значит, вы получите небеса, а мне оставляете только землю? Это несправедливое решение!

После этого Нивар еще какое-то время пожил с отцом, а потом последовал за братьями.

Вступив в орден, Бернар, слуга Божий, настолько погрузился в жизнь духа, что забыл обо всех телесных впечатлениях. Целый год он прожил в келье послушника, даже не зная, что в ней сводчатый потолок. Также, по многу раз ходя в церковь и обратно, считал, что в ее апсиде только одно, а не три окна, как было в действительности.

Аббат цистерцианцев послал нескольких монахов построить храм в Клерво и назначил Бернара их аббатом. Долгое время он жил там в совершенной нищете, часто приготовляя пищу из листьев берез. Слуга Божий отказывал себе во сне, потребном для человеческого существования, и часто говаривал, что время, потраченное на сон, есть время потерянное, справедливо сравнивая сон со смертью. Как спящие выглядят для других мертвыми, так и мертвые выглядят спящими для Бога. Когда Бернар слышал, как какой-нибудь монах храпит или же раскинулся в какой-либо непристойной позе, он с трудом переносил это и указывал, что такой монах спит, как животное.

Бернар не находил удовольствия в еде, и только страх совсем ослабеть вынуждал его принимать пищу, но делал он это так, будто трапеза была пыткой. Он взял себе за правило после еды думать о том, как много он съел, и если ему казалось, что съел он хоть немного больше положенного, он не оставлял себя безнаказанным. Он так мастерски научился пресекать обжорство, что даже потерял способность различать вкусы. Если перед ним, например, ошибочно ставили масло и он выпивал его, то не понимал, что выпил, пока не удивлялся, почему у него масляные губы. Однажды ему подали по ошибке свежую кровь, и известно, что он стал употреблять ее день за днем вместо масла. Он привык говорить, что различает единственный вкус — воды, ибо она охлаждала ему рот и горло.

Он признавался, что все известное ему о Писании он постиг во время размышлений в лесах и полях, и порой говорил, что нет у него учителей среди товарищей, за исключением дубов и берез. Наконец он признал, что во время его молитв и размышлений все Писание явилось ему широко распахнутым и уже объясненным. Он сам говорил, что во время службы Песни песней в самый момент сотворения молитвы он пытался удержать в памяти некоторые мысли, подсказанные ему Святым Духом, чтобы можно было использовать их в другой раз — не потому, что он не верил новому воодушевлению от Святого Духа, но потому, что боялся слишком поверить себе. Но затем ему был голос, сказавший: «Пока ты цепляешься за одну мысль, ты не получаешь другую».

Что же касается одежд, то ему всегда нравилась нищета, но его никогда не привлекала неряшливость. Последнюю он считал признаком беспечности ума, или завышенной самооценки, или просто желания привлечь внимание других. Он часто повторял народную мудрость, всегда бывшую у него на сердце: «Удивительно, когда кто-то делает то, что не делает никто». Многие годы он носил власяницу, но делал это лишь до тех пор, пока никто не знал про это. Когда же тайна его была раскрыта, он снял власяницу и оделся, как все. Бернар никогда не смеялся. Порой казалось, что он скорее заставляет себя смеяться, чем подавляет смех, скорее шпорит его, чем нежит.

Он часто говорил, что человеку необходимы три рода спокойствия: один — дабы переносить оскорбления, другой — дабы переносить порчу своего имущества, и третий — дабы не роптать на телесные страдания. И он неоднократно подтверждал, что обладает всеми тремя. Однажды он написал письмо с дружескими увещеваниями одному епископу, но тот, крайне упрямый, ответил ему едким письмом, начинавшимся словами: «Желаю тебе доброго здравия, но не духа богохульства!», словно Бернар писал ему в таком духе. Бернар ответил: «Я не верю, что имел дух богохульства, и знаю, что не хотел говорить невежливо, особенно с пастырем моего народа».

Однажды один аббат прислал Бернару шестьсот серебряных марок на постройку монастыря, но по пути деньги эти были похищены разбойниками. Услышав об этом, Бернар сказал только одно:

— Да будет благословен Господь, облегчивший нас от сей ноши! Что же касается похитителей денег, пусть они будут наказаны не столь строго, ибо к постыдному этому делу сподвигла их лишь людская жадность, да и то потому, что соблазнились слишком большими деньгами.

А вот и третий пример. Один каноник регулярно приходил к Бернару и настоятельно просил взять его к себе монахом. Святой не соглашался и заставлял его снова вернуться в храм.

— Ну, хорошо, тогда почему в ваших книгах вы столь усиленно советуете добиваться совершенства, а на деле не предоставляете этой возможности тому, кто заслужил ее? — спросил каноник. — Если бы у меня в руках сейчас были ваши книги, я порвал бы их в клочки!

Бернар ответил:

— Ни в одной из моих книг ты не мог прочесть, что невозможно быть совершенным в собственном храме. То, о чем я говорю в своих книгах, — это исправление морали, а не смена места!

Разгневанный каноник бросился на него и ударил в лицо так сильно, что образовались кровоподтек и опухоль. Люди, бывшие рядом, тут же схватили оскорбителя, замахнувшегося на святого, но слуга Божий остановил их, взывая ради Христа не трогать его и не причинять ему вреда.

Тем, кто хотел стать послушником, Бернар всегда говорил:

— Если то, чего вы стремитесь добиться, существует в вас, оставьте тела, принесенные из мира, снаружи. Внутри разрешен только дух, а плоть не имеет никакой ценности.

Его отец, оставшийся в доме один, прожив за долгие годы добрую жизнь, в конце концов тоже пришел в монастырь и там мирно скончался. Сестра его, выйдя замуж, продолжала жить в миру посреди богатств и наслаждений в духовной опасности. Но однажды в сопровождении целой свиты и прочих роскошных атрибутов власти она пришла в монастырь навестить братьев. Бернар, избегавший ее, словно сетей, раскинутых дьяволом для ловли душ, не согласился к ней выйти. Увидев, что ни один из братьев не вышел ей навстречу, за исключением одного, служившего в обители привратником и назвавшего ее разряженной навозной кучей, она разрыдалась.

— Что же! Пусть я грешница! Но не за таких ли, как я, умер Христос?! — плакала она. — Я знаю, что я грешница, и я ищу совета и беседы с теми, кто добродетелен. И если братья мои презирают мою плоть, то пусть слуга Божий не отвергнет мою душу! Пусть он выйдет, пусть прикажет, и я сделаю все, что он прикажет!

Услышав это ее обещание, Бернар с братьями вышли к ней, и, поскольку нельзя было отделить ее от мужа, он запретил ей все мирские развлечения и напомнил о матери как об образце для подражания. С этими словами он отпустил ее. Она вернулась домой и сразу же изменила свой образ жизни, умудрившись в миру вести жизнь анахорета, отойдя полностью от всего мирского. Наконец путем долгих молитв она добилась согласия мужа и, соответствующим образом приготовленная епископом, ушла в монастырь.

Настало время, когда слуга Божий заболел столь сильно, что, казалось, скоро испустит свой последний вздох. Он был охвачен воодушевлением, видел себя предстающим перед Божьим судом, а напротив — сатану, осыпающего его злобными обвинениями. Когда сатана исчерпал весь список и пришла очередь говорить самому Бернару, он бесстрашно и спокойно сказал так:

— Признаю, что недостоин, ибо неспособен лишь собственными добродетелями получить право войти в Царствие Небесное. Но с другой стороны, мой Господь получил царство по двойному праву, а именно наследием Отца и заслугами Своих страстей. Первое Он сохранил за Собой, но второе отдает мне. И этим даром я подтверждаю свое право, и ты меня не собьешь!

Эти слова привели врага рода человеческого в замешательство, собрание было закрыто, и Божий человек пришел в себя.

Бернар так изнурял свою плоть голодом, трудами и ночными бодрствованиями, что всегда отличался плохим здоровьем и серьезными болезнями, а потому исполнял монастырские правила с большим трудом. Однажды, когда он лежал в болезни, многие монахи молились за него столь горячо, что Бернар ощутил прилив сил. Он вызвал всех молившихся и сказал им:

— Что вы так держитесь за меня, ничтожнейшего из людей? И вот, вы сильнее меня, и вы победили. Но оставьте меня, молю вас, оставьте меня и дайте мне уйти!

Несколько городов избрали святого человека своим епископом, главным в Милане и Генуе. Не слушая их мольбы и не рассыпая притворные извинения, он ответил им, что не принадлежит себе, но посвящен служению другим. Да и братия, действуя по его совету, была против таких предложений и, поддержанная властью суверенного понтифика, делала все, чтобы никто не мог лишить ее того, кто составлял радость их собственной обители.

Однажды Бернар отправился к своим братьям-картезианцам и немало наставлял их по разным вопросам, но одна вещь заронила некоторое сомнение в сознание местного приора: его поразило, что седло, на котором приехал Бернар, было дорогой работы и не носило никаких следов нищеты. Упомянутый приор сообщил об этом одному из приехавших монахов, а тот передал Бернару. Он был смущен и спросил, о каком седле идет речь. Ведь всю дорогу от Клерво до Гранд Шартрез он следовал, понятия не имея ни о каком седле. Он целый день ехал вдоль озера у Лозанны и не то что даже не видел озера, а и не заметил, что не видел. Когда вечером спутники его стали говорить об озере, он спросил, где же оно было, что весьма озадачило обсуждавших.

Непритязательность его сердца превосходила возвышенность его славы, и ничто в мире не могло унизить его так, как унижал он себя сам, и, когда все ставили его над собой, сам он полагал себя ниже всех. Он часто говорил, что, когда ему отдаются высшие почести и даруется любовь людская, он чувствует, что его нет, а на его месте находится какой-то другой человек — или же что все это просто сон. С другой стороны, когда он бывал вместе с простыми братьями, то был счастлив радоваться и делить с ними их дружественное смирение, снова бывая собой. Воистину всегда его видели либо молящимся, либо пишущим, либо размышляющим, либо наставляющим братию в беседах.

Однажды, когда он проповедовал и люди платили ему преданным вниманием, прислушиваясь к каждому его слову, в сознание святого прокралась соблазнительная мысль: вот теперь ты во всей славе своей; ты проповедуешь, и люди жадно тебя слушают, и все они почитают тебя за мудреца. И тогда Божий человек, смущенный этой мыслью, запнулся на полуслове и задумался, должен ли он продолжать проповедь, или следует уже закончить ее. Но в следующий же момент, укрепленный Божьей помощью, он ответил соблазнителю мысленно:

— Ты ничего не сделал для начала моей проповеди и ничего не можешь сделать для того, чтобы остановить ее.

И с этой мыслью спокойно довел службу до конца.

Один монах, бывший в прежней жизни игроком и распутником, был смущаем злобным духом и хотел вернуться в мир. Когда святому Бернару не удалось убедить его не делать этого, святой спросил, чем же он собирается жить.

— Я знаю, как играть в кости, — ответил монах, — и прекрасно проживу этим.

— Хорошо. А если я дам тебе некий капитал, то, пожив в миру и вернувшись, ты поделишься со мной прибылью?

Монах охотно согласился на это и обещал исполнить все, как уговорились. Бернар приказал выдать ему двадцать золотых, и монах ушел. Святой сделал это, чтобы иметь возможность вернуть монаха, и вот что случилось дальше. Монах проиграл все, что было, и, вернувшись, лег распростершись у врат монастыря. О его возвращении сообщили Бернару, и он радостно вышел навстречу, держа кошель широко раскрытым, дабы отправить туда свою долю выигрыша.

— Но я ничего не выиграл, отче, — признался монах. — Я потерял весь наш капитал. О, вместо денег возьми меня, отче!

Бернар ласково ответил:

— Если таково положение вещей, то лучше мне вернуть обратно тебя, чем лишиться и тебя, и денег!

Однажды, когда святой Бернар ехал по дороге верхом, он встретил крестьянина, которому и поведал печаль, тревожившую его ум, — а именно его смущала нетвердость человеческого сердца во время молитвы. Услышав это, крестьянин немедленно возразил ему, заявив, что когда молится, то всегда держит сердце крепким и стойким. Бернар хотел опровергнуть мнение крестьянина, но сказал ему, сдерживая свою отчаянную горячность:

— Ступай-ка немного впереди и со всем вниманьем, на какое только способен, начни читать Иисусову молитву. И если ты сможешь закончить ее, не отвлекаясь и не занимая сердце ничем другим, то моя лошадь станет твоей без всяких вопросов и сомнений. Но ты должен дать мне слово, что, если в сердце твое закрадется посторонняя мысль, ты не утаишь этого от меня.

Обрадованный таким предложением и чувствуя, что лошадь уже почти принадлежит ему, крестьянин пошел вперед, собрался с духом и начал читать «Отче наш». Но не дочитал он и до половины, как в сердце его закралась мысль: «А седло? Получу ли я вместе с лошадью и седло?» Но, осознав это, он тотчас побежал обратно к Бернару, рассказал ему про жадную мысль, пришедшую ему на ум во время молитвы. С тех пор тот крестьянин уже не был столь самоуверенным.

Брат Роберт, один из монахов и близких родственников Бернара, по молодости своей вняв дурным советам, покинул Клерво и отправился в Клюни. Святой Бернар на время скрыл обуревавшие его по этому поводу чувства и решил образумить молодого человека письмом. Он диктовал его на улице другому монаху, как вдруг налетела буря, и писавший попытался сложить бумагу.

— Это дело Господа! Продолжай писать! — воскликнул Бернар, и монах дописал письмо посреди ливня так, словно никакого дождя с ветром и не было. Лило везде и всюду, но вокруг монаха по милости Божьей не упало ни капли.

Однажды всю обитель, построенную Божьим человеком, наводнили невиданные доселе рои мух, делая жизнь монахов невыносимой. Но Бернар заявил:

— Я отлучаю мух! — И на следующее утро не осталось в монастыре ни одной.

Папа отправил Бернара в Милан примирить миланцев с Церковью. Когда на обратном пути святой добрался до Павии, то один человек привел к нему жену, одержимую дьяволом. И последний, говоря устами женщины, начал оскорблять святого, говоря так:

— Этот поедатель порея и пожиратель капусты не сможет вытащить меня из моей старушонки!

Бернар послал женщину в храм Святого Сира, но тот захотел воздать достойную честь такому замечательному гостю его прихода и ничего не сделал. Женщина вернулась к Бернару, и дьявол снова начал пузыриться пеной на губах несчастной, говоря:

— Старикашка Сир не выгнал меня, и старикашка Бернар не сможет этого сделать!

Но как только Бернар начал молиться, проклятый дух заговорил по-иному:

— Как я был бы счастлив выбраться из этой старухи, ибо в ней я ужасно мучаюсь! Как рад был бы я покинуть ее, но не могу, ибо мне не велит мой великий хозяин!

Бернар спросил, кто же его великий хозяин, и дьявол ответил:

— Иисус из Назарета!

— Разве ты видел Его когда-нибудь? — вопросил Бернар. — Да!

— И где же ты Его видел?

— Во славе!

— И ты был с ним во славе?

— Разумеется, был!

— И как же вышло, что ты покинул славу?

— Многие из нас пали вместе с Люцифером.

Весь этот разговор велся мрачным тоном, и голос дьявола исходил из уст женщины настолько отчетливо, что все всё слышали. И тогда святой спросил дьявола:

— Хотел бы ты вернуться обратно во славу?

Но дух с хриплым смехом ответил:

— Уже слишком поздно!

Тут Бернар помолился, и дьявол покинул женщину. Но едва только Божий человек ушел, дьявол снова в нее вселился. Муж побежал за Бернаром и рассказал, что случилось. Святой приказал ему обвязать шею жены бумагой, на которой было написано: «Отныне и навеки именем Господа нашего Иисуса Христа я запрещаю тебе, бес, приближаться к этой женщине!» Так и было сделано, и дух больше не осмеливался тревожить женщину.

В Аквитании жила женщина, одержимая дьяволом, который в течение шести лет, как инкуб, смущал ее и мучил невероятными приступами похоти.

Святой человек проходил этой местностью, но дьявол строго запретил несчастной идти к нему, запугав угрозами о том, что Бернар все равно ей не поможет, но зато после его ухода бес, ее любовник, станет творить с ней вещи еще и похуже. Тем не менее она тайно отправилась к Бернару и со слезами и стонами рассказала ему о своих страданиях. Бернар же сказал:

— Возьми этот мой посох и положи на кровать. И если бес попробует что-то сделать с тобой, пусть отведает его!

Она сделала, как он сказал, и вот, когда она лежала в постели, как обычно, пришел бес, но не смог не только проявить своей прыти, но даже приблизиться к ложу. Однако он продолжал ей злобно угрожать, говоря, что, когда святого здесь больше не будет, он отомстит ей жестоко и страшно. Она сообщила Бернару и об этом, и святой, распорядившись созвать весь народ, приказал всем идти с зажженными свечами в руках. И при всех собравшихся он отлучил дьявола, запретив ему приближаться к этой и любой другой женщине в тех краях. Так несчастная полностью избавилась от своих бед.

Божий человек находился в этой местности с весьма особенным поручением, а именно — примирить герцога Аквитанского с Церковью. Но герцог отказывался наотрез. Святой пошел к алтарю служить мессу, а герцог, все еще отлученный, стоял в ожидании снаружи. Божий человек произнес «Pax Domini!»[286], положил Тело Христово на блюдо и, взяв блюдо с собой, вышел. С пылавшим лицом и горящими глазами он приблизился к герцогу и произнес такие устрашающие слова:

— Мы молились за тебя, а ты отверг нас! Посмотри же, сам Сын Девы пришел к тебе, тот, кто есть Господин Церкви, которую ты преследуешь! Вот твой судья, пред которым должны преклониться любые колени! Вот твой судья, в чьи руки ты должен отдать свою душу! Отринешь ли ты Его, как отринул Его слуг?! Сопротивляйся, если можешь!

Услышав такое, герцог покрылся холодным потом, члены его задрожали, и он бросился в ноги святому. Бернар пнул его, приказал подняться и услышать Божий приговор. Тот встал, весь дрожа, и в дальнейшем исполнял все, что предписывал ему святой.

Слуга Божий отправился в королевство Германия, дабы уладить некий гражданский спор, и сопровождать его епископ Майнца послал некоего клирика. Когда клирик сказал, что его послал епископ, Бернар ответил:

— Иной хозяин послал тебя!

Клирик весьма удивился, что бы это значило, и подтвердил, что его послал именно владыка, архиепископ Майнцский. Но слуга Божий повторил:

— Ты ошибаешься, сын мой, ты ошибаешься! Тебя послал сам великий владыка Иисус Христос!

Клирик догадался и сказал:

— Так ты думаешь, я хочу стать монахом? Вовсе нет! Мне такое и в голову не приходило!

Тем не менее во время их путешествия клирик распрощался с миром и получил благословение от Божьего человека.

Однажды в орден попал один очень благородный рыцарь, и поначалу этот новый монах во всем следовал Божьему человеку, но потом соблазнился тяжким грехом. Видя, в какую он впал мрачность, один из монахов поинтересовался причиной этой печали.

— О, я знаю, что никогда уже не буду счастлив, как прежде! — ответил он.

Монах передал эти слова Бернару, и святой стал молиться о бывшем рыцаре с особым усердием. И вот тот, кто так отчаянно тосковал, скоро стал выглядеть даже более счастливым и веселым, чем все остальные. А когда тот же монах дружески напомнил ему его слова о невозможности счастья, он ответил:

— Хотя я и сказал ранее, что уже не буду более счастлив, теперь говорю, что никогда уже отныне не буду печален!

Святой Малахий[287], епископ Ирландии, чья добродетельная жизнь была описана Бернаром, мирно почил в его монастыре. Божий человек сам служил по нему погребальную службу. По божественному откровению он уже знал, что Малахий на небесах в вечной славе, и потому, вдохновленный Богом, он поменял форму молитвы после причастия и бодрым голосом произнес:

— О Боже, сделавший блаженного Малахия по твоей милости равным Твоим святым! Даруй же, просим Тя, и нам, празднующим праздник его драгоценной смерти, последовать примеру его жизни!

Регент предположил, что святой ошибся, но тот сказал: — Никакой ошибки! Я знаю, что говорю!

И с этими словами он подошел и поцеловал драгоценные останки.

С приближением Великого поста навестить Бернара приходило множество студиозусов. Он понуждал их оставить суетность и распущенность по крайней мере на это святое время. Но они не хотели его и слушать, а потому он приказал им поднять бокалы за их души, они выпили и внезапно совершенно переменились. Они покинули Бернара и, хотя не изменили своих настроений, все же впоследствии все отдали свои жизни Богу.

И вот наконец святой Бернар, счастливо предвидевший свою смерть, сказал братии:

— Я завещаю вам три вещи, те, что я сам на протяжении всей своей жизни постоянно держал в уме и всячески соблюдал. Я не желал скандалов ни с кем, а ежели таковой происходил, то держал это в секрете, как мог; я всегда верил мнениям других больше, чем своим собственным; и я никогда не искал отмщения за оскорбления. Милосердие, скромность, смирение — вот три вещи, которые я вам завещаю.

Наконец, сотворив множество чудес, построив сто шестьдесят монастырей, написав немало книг и трактатов, в шестьдесят три года, окруженный духовными сыновьями, он отошел в вечность в 1153 году по Рождеству Христову.

После смерти он многим явил свою славу. Так, он явился аббату одного монастыря и пригласил следовать за ним. Аббат пошел следом, и Божий человек сказал ему:

— Посмотри, мы пришли на гору Ливийскую. Стой здесь, а я поднимусь наверх.

Аббат поинтересовался, зачем он собирается на нее подняться, и тот сказал:

— Хочу узнать!

Удивленный аббат спросил:

— Но что ты хочешь узнать, отче? Мы верим, что сегодня в знаниях нет тебе равных!

— Здесь, внизу, знания нет, — ответил Бернар. — Здесь нет ни глотка истины. Наверху же она во всей полноте… Там, наверху, и находится подлинная истина!

И с этими словами он исчез. Аббат запомнил этот день и потом узнал, что именно в этот день Бернар покинул свое бренное тело.

Через слуг своих Господь являет воистину неисчислимое множество чудес.