А все же… что вынесет современный читатель из чтения этой драмы? Надобно сознаться, что «Аянт-биченосец» Софокла не принадлежит к числу тех античных трагедий, которые нашли себе место в кругозоре даже просвещенной части нашего общества. Многим известны титанические страдания Прометея, великодушный протест Антигоны, борьба с роком Эдипа, любовь Федры и ревность Медеи. Но Аянт? Кто такой Аянт? Ах да, это один из двух Аяксов «Прекрасной Елены»!

Откровенно говоря, нежелательность этой последней ассоциации главным образом заставила меня возвратить Аянту правильную греческую форму его имени и устранить латинизированную, хотя эта последняя и принята Гнедичем и Жуковским. Но, разумеется, незнакомство современного читателя с нашей трагедией должно иметь свои внутренние, неслучайные причины. Думаю, что эти причины заключаются в том обилии условных и в силу своей условности непонятных элементов, которые приходится преодолевать неспециалисту при ее чтении. Не всякий способен уловить и оценить трагическое значение произведенной Аянтом среди мирных стад резни: отгородив от себя сумасшедших крепкими стенами убежищ, мы перестали испытывать перед ними тот таинственный ужас, который внушал здоровому уму античного человека факт возможного землетрясения нашего сознания. Еще более чуждой представлялась нам роль Афины и ее гнева. Еще хорошо, если бы Софокл использовал этот гнев в антитеистическом направлении, подобно Еврипиду: тогда он этим стал бы выразителем вековой неудовлетворенности человечества. Но хотя элементы антитеизма и не отсутствуют совсем, все же дело сводится не к нему, а, как мы видели, к «закону двойного зрения», очень трудно доступного пониманию современного человека. Неприятно действует также уклонение от гомеровской ясности, ласковости и рыцарского благородства, особенно в характеристиках Агамемнона и Менелая, но также и самого Аянта, – и этот изъян любители античности почувствуют даже сильнее, чем те, кто к ней равнодушен. Мотив запрета похорон в нашу эпоху тоже может показаться достаточно чуждым, хотя нельзя сказать, чтобы аналогичные случаи вполне отсутствовали и «сыск на кладбище» был бы у нас уже совершенно неслыханным делом. Длинные и повторные споры (Аянта с Текмессой, Менелая с Тевкром, Агамемнона с Тевкром) у нас тоже не считаются выигрышными с точки зрения трагического пафоса. Правда, этот «агонистический» элемент характерен для античной трагедии вообще, но все же в нашей он особенно преобладает: видно, он был еще нов, и поэт и его публика особенно им увлекались. Наконец, боюсь, что кое-кому и самоубийство Аянта покажется слишком театральным. Что делать: вместе с уважением к божественной природе мы потеряли и уважение к самим себе, к нашей божественной жизни.

Долг современного толкователя античной трагедии перед его публикой – двойной: он должен, во-первых, указать ей на неизбежные условности толкуемого произведения, объяснить ей, как при соблюдении исторической перспективы они теряют свою чуждость и непонятность; во-вторых, он должен указать на тот общий и вечный элемент, который присущ ей, помимо ее условностей, и даже подчас облекается в эти самые условности как в свой исторический и преходящий луаш. В нашей трагедии этот элемент имеет в своем ядре понятие чести; я назвал ее поэтому «трагедией чести».

Мы видели, что это понятие постепенно освобождалось у древних греков, как душа от плоти, от того внешнего символа, с которым оно вначале отождествляется. В «Илиаде» мы имеем еще полное отождествление; «Эфиопида» идет по ее следам; «Малая Илиада», скорее бессознательно, делает попытку перехода к более духовному пониманию; сознательно и беспощадно последовательно проводит новую идею Софокл.

Не лишение доспехов ведет Аянта на стезю смерти: причина его самоубийства – его собственный безумный поступок, которым он сам себя опозорил.

поясняет Текмесса, устраняя этим ненужный для земной причинности «закон двойного зрения».

Итак, честь утеряна; спрашивается, может ли она быть восстановлена иначе, чем путем смерти? Гёте сказал в подобном случае:

Быть может, он прав. Но его правда – для натур гуманных; Аянт же – натура героическая. Его всего наполняет идея чести, он только ею и живет; Текмесса его не понимает, но Лукреция бы поняла. Для него возможен только один ответ: только смертью может быть смыто бесчестие.

А затем третий вопрос: обязательно ли смывается бесчестие добровольной смертью? Атриды это оспаривают, полагая, что позор и мертвого переживает: но в конце концов они должны уступить и гуманное толкование берет верх.

Понятно ли это нам? Полагаю, что да – по крайней мере всем тем, в ком жива идея чести. Не скажу, чтобы таковыми были все честные люди. Если трагедию чести создал Софокл, то ее комедию написал Зудерман. Комедия Зудермана обошла все сцены, трагедия Софокла осталась достоянием филологов. Зудерман много ласковее Гёте; мораль его комедии: «Честь ты утратил? Пустяк утратил: не обращай внимания!» Рецепт для доказательства простой: изобразите представителями чести людей, соединяющих внешнюю корректность с внутреннею пустотой, – и дело будет сделано.

Откуда взялась честь? По мнению многих, это – понятие рыцарское, средневековое, столь же устаревшее, как и панцири и шлемы, которые украшают наши музеи. Не говорим уже о тех, которые по своей исторической невменяемости объявили понятие чести «буржуазным». От таких-то заблуждений и их практических последствий и спасет внимательное изучение античности. Нет: чувство чести не связано с той или другой преходящей эпохой жизни европейского человечества: как бы ни были преходящи его внешние проявления – само оно принадлежит к гранитному кряжу нашего нравственного естества и будет жить, пока человек останется человеком. Вот о какой науке гневно рокочут воды Геллеспонта, поныне еще разбивающиеся о курган Аянта на пустынном сигейском берегу.