Я отправился с Карлом в Кассель, чтобы получить необходимое одобрение, но короля там не оказалось.

‹…›

На следующее утро я обратился к г-ну фон Ляйсту. У него имелись против меня и Карла немалые предубеждения, но скоро его отношение решительно переменилось. Он экзаменовал Карла три часа, восхитился его знаниями и стал расспрашивать меня о моём методе обучения. Кроме того, он решил, что мальчику не надо оставаться в Лейпциге, а лучше оставаться в деревне. Затем он пригласил нас к обеду назавтра, куда позвал министров и государственных советников, бывших в Касселе, чтобы опять проэкзаменовать Карла. И немцы, и французы были совершенно удовлетворены экзаменом и, посовещавшись, единодушно постановили, что король даст мне всё, обещанное Лейпцигом, а потому мы с сыном должны отправиться в университет в Галле или Гёттингене. Я осторожно отказался от Галле и категорически от Гёттингена. Но по возвращении в Лохау я обнаружил следующее письмо из министерства:

Кассель, 29 июля 1810

Дорогой пастор, я сообщил Его Величеству Королю об экстраординарных способностях Вашего сына, а также о Вашем желании полностью посвятить себя его дальнейшему образованию. Его Величество, всегда склонный поощрять таланты, одобрил Вашу просьбу и распорядился, чтобы я обеспечил Вам другой приход до истечения срока обучения Вашего сына.

1. Учитывая блестящие образовательные институты в королевстве, Его Величество желает, чтобы обучение Вашего сына было закончено в нашем королевстве, и в целях Вашего отказа от любых других возможных предложений дарует Вашему сыну с сего дня сроком на три года годовую сумму в две тысячи франков.

2. Карл должен учиться в Гёттингене и там под водительством блестящих преподавателей сего места закончить труд, начатый Вами.

Для меня составляет подлинное удовольствие сообщить Вам о милости нашего монарха, и я буду всегда готов помочь обеспечению Ваших целей своим покровительством на протяжении времени академического обучения Вашего сына.

Вам также даровано два месяца отпуска до Михайлова дня, в который Вы можете устроить свои дела. В консистории Магдебурга получена необходимая бумага для Вашей отставки.

Возвращаю Вам посланные мне бумаги и уверяю в непреходящем моем уважении

Из Касселя мы отправились в Гёттинген.

‹…›

Я могу сообщить об успехах Карла в университете буквально в нескольких словах. Он продолжал все то, чем мы с ним занимались и посещал лекции в Гёттингене вместе со мной. В первом семестре я выбрал для него только два предмета: древнюю историю, читаемую Геереном, и естественную науку, читаемую Майером. Я верил, что при помощи последнего Карл скоро увидит необходимость изучения математики, поскольку несмотря на подготовку и репетиции, на лекциях случалось так, что из-за недостаточной математической подготовки он кое-что не понимал. Однажды после лекции он сказал мне: Я не понимаю этого — я должен учить математику! Я немедленно обеспечил ему эту возможность. Блестящий математик профессор Ф. пришел к нам в тот же вечер, объяснил ему его затруднения и немедленно стал читать ему лекции по высшей математике. Мы с сыном всю жизнь будем уважительно помнить и благодарить этого настоящего друга.

Хорошо известно, что все профессора были совершенно удовлетворены моим сыном, его работой и успехами. Поэтому я процитирую только некоторые из данных о нем заключений, хотя у меня хранятся все.

Юный Карл Витте этой зимой посещал мои лекции по античной истории и географии. Свидетельствую, что он не только исправно посещал их вместе со своим отцом, но и то, что я замечал в нем внимание, происходящее из интереса к предмету, а также глубину восприятия, замечательную для его возраста. Пусть эти многообещающие способности разовьются в должных пропорциях.

Мне доставляет величайшее наслаждение свидетельствовать тот факт, что г-н Карл Витте не только с неослабным рвением и усердием посещал мои лекции по естественным наукам, но и то, что он получил всю возможную информацию по всем отраслям, какую я давал в этих лекциях. И после нескольких экзаменов я полностью убеждён в той способности, которую этот многообещающий юноша уже показал на стольких испытаниях.

Прекрасное состояние его здоровья доказывалось тем, что он ни разу не болел той зимой, хотя вместо того, чтобы проводить за партой два-три часа, как раньше, он занимался теперь и по пять, и по шесть часов в день. И ведь раньше он жил на природе, а теперь работал в помещении. Я предпринимал с ним ежедневные прогулки, но зима в тот год была непривычно дождливой и ветреной. Часто мы выходили прямо в ужасную пургу, чтобы хоть немного размяться физически. В такие дни мы были единственными гуляющими на крепостном валу. «О, если б мне только удалось благополучно провести его через эту зиму, то больше у меня не было бы опасений за его здоровье», — думал я. И, благодаря небесам, я преуспел в этом.

Когда пришли пасхальные каникулы, мы достали дорожные посохи. Это удивило многих, поскольку все ожидали, что я использую свободное время для повторения с Карлом лекций и подготовки его к следующим экзаменам, а главное для посещения сокровищницы Гёттингена — библиотеки. Наши друзья благоразумно советовали мне поступить именно так, но у них хватило разумности и на то, чтобы выслушать мои контрдоводы.

— Если бы моей целью было демонстрирование Карла, я бы, конечно, остался в городе. Но я не хочу делать из него чудо. Я хочу позаботиться и о его теле, о расширении его кругозора и о сохранении его бодрого духа. У него ещё будет впереди много времени, чтобы учиться.

Во втором семестре Карл посещал лекции Шрадера по ботанике и Тибаута по математике. Вот свидетельство последнего:

Г-н Карл Витте в сем последнем семестре посещал мои лекции по высшей математике, появляясь на них без пропусков и с примерным прилежанием. Признаюсь, я принял его в число моих студентов не без опасения, поскольку непрерывная, абстрактная научная подача материала могла стать несовместимой с его юным возрастом. Но мне еще более приятно иметь возможность сказать, что его живой интерес во всех, даже самых трудных областях моей науки всегда оставался неизменным. В решении поставленных задач в часы, отведенные для упражнений, он никогда не обращался к помощи ни одного студента. Могу уверить в соответствии с самой суровой правдой, что он уже дал явные свидетельства блестящих способностей по математике.

Коллекция растений, классификация и сохранение их составляли для Карла и упражнения, и удовольствие. В то же время он рисовал, изучал игру на пианино и танцы, а также выполнял какие-то механические работы. Он продолжал заниматься древними и новыми языками со мной, на семинарах Гейне, Митчерлиха, Вундерлиха и Диссена, а также с д-ром Зеебоде, все это время продолжая учиться в Гёттингене. И я не буду снова упоминать тот известный всем факт, что все эти господа были Карлом крайне довольны.

Летом в Гёттинген приехал король Иероним[40] и среди прочего посетил Ботанический сад, где с другими студентами-ботаниками находился мой сын. Ляйст увидел его и обратил внимание короля на мальчика. Король захотел поговорить с Карлом. Морио тотчас представил его королю — а потом вскорости и меня — и представил обоим королевским особам. Король любезно разговаривал с нами в течение немалого времени, поощрял моего сына к дальнейшим трудам и уверил его, что при этом всегда готов оказать ему действенное покровительство.

Как только разговор с королем закончился, придворные, как дамы, так и кавалеры стали целовать Карла, словно он превратился в другого человека. Он стоял меж двумя генералами, как триумфатор до тех пор, пока король не прошествовал в карету. Люди из королевского окружения тотчас стали подбивать меня на то, чтобы я испросил у короля добавочную стипендию еще в тысячу или даже несколько тысяч франков, в которой, конечно же, не будет оказано. Но я не стал этого делать, поскольку предпочитал проводить свою жизнь, скорее, ограничивая свои желания, чем назойливо кого-то беспокоя по поводу денег или чинов.

В третьем семестре Карл продолжал заниматься математикой с Тибаутом и естественной историей с Блюменбахом и, если не ошибаюсь, в ту же зиму г-н фон Зекендорф читал лекции по мимикрии, которые Карл тоже посещал.

В четвертом семестре была химия у Штромайера, и по большому настоянию Тибаута — математический анализ. Вот свидетельство об успехах в этой науке, крайне сложной для мальчика, не достигшего 12 лет.

Г-н Карл Витте в летний семестр 1812 года посещал мои лекции по матанализу и высшей геометрии. Несмотря на встретившиеся ему значительные трудности, которые неизбежно возникают в занятиях этими отраслями теоретической математики, как по объему, так и по сложности, он проявил себя как неустанный труженик и внимательный слушатель, каким был и на предыдущих занятиях. Специальный экзамен на основе моих лекций дал ему дополнительные возможности представить убедительные доказательства, исключающие любые сомнения в ясности, беглости и полноте применяемых им знаний, равно как и в способности достойно выразить суть предмета.

В пятом семестре Карл посещал лекции Майера по гониометрическим инструментам, Штромайера по реагентам и химическим аппаратам, Хаусмана по минералогической терминологии и систематике, и Тибаута по дифференциальному и интегральному исчислениям.

В течение этой зимы Карл написал свою первую небольшую работу по высшей математике. Тибаут сам определил ему проблему и даже закрыл данные по ней, так что Карл нигде не мог найти о ней никакой информации. Однако его маленький труд всюду был встречен с одобрением. Многие были особенно счастливы получить инструмент, придуманный и нарисованный сыном для механического рисования кривых, поскольку он наглядно доказывал быстроту его восприятия, знание механики и репрезентативные способности.

В шестом семестре Карл брал уроки практической геометрии у Тибаута, посещал лекции Майера по теории света и цвета. Также он занимался французской литературой у Виллерса и минералогией у Хаусманна. В седьмом — политическую историюя у Геерена и у него же — обзор древней истории.

Прошлым летом Тибаут заявил мне, что мой сын больше ничему у него выучиться не может. До этого я хотел, чтобы Карл имел возможность повторить свои математические штудии, но Тибаут уверял, что, судя по многочисленным тестам, Карл совершено закончил своё математическое образование. Я был против и того, чтобы он изучал другие отрасли математики, особенно высшей, и категорически возражал, когда он в свои 11 лет начал аналитическую и высшую геометрию, и, тем более, интегральные и дифференциальные исчисления. Но Тибаут настаивал на том, что Карл обладает достаточными способностями и желанием заниматься этим, а «что человеку делать нравиться, то для него нетрудно». Я позволил заниматься и тем, и другим с большим опасением, и с двумя условиями: 1. Чтобы он мог оставить занятия, если поймет, что они для него слишком трудны 2. Что ему будет позволено приступить к ним в другой раз, если он не овладеет предметом в совершенстве. Тибаут согласился, правда, с насмешливым замечанием, что условия эти излишни, поскольку надобности в них не возникнет, в чём и оказался прав.

Гораздо более важным для меня был его отеческий совет попросить Гаусса о частных лекциях для Карла. Гаусс знал Карла, но по моей просьбе все-таки еще проэкзаменовал его очень тщательно, после чего заявил: «Он не вынесет из лекций ничего больше, даже из частных. Но я дам ему ряд лекций по латинским, итальянским и французским авторам, которые занимались отраслями высшей математики самым глубоким образом. Он может просто прочесть их для себя!» Я задрожал, ибо Карлу было всего 13.

— Но, профессор, — возразил я, — там много того, чего он не сможет понять!

— Много? Нет. Возможно, что-то и не поймет, но в этом случае я помогу ему. Впрочем, я уверен, у него не будет причин просить о помощи часто.

Гаусс тоже оказался прав. Сын понял почти всё. Каньоли он взял полностью, а несколько отрывков, кажется, всего три, в «Высшей механике» Пуассона, которые он счёл туманными, ему, считая их весьма важными, письменно объяснил Гаусс. Даже этот великий учёный проявлял к сыну интерес и симпатию.

Хотя Карл не учился больше у Тибаута, последний не терял его из виду.

— Позвольте ему заниматься, чем он хочет, — однажды сказал он мне. — Мне любопытно посмотреть, на что же падет его выбор.

Тогда я открыл ему, что сын работает в области тригонометрии, но это должно оставаться в секрете, поскольку ребёнок ещё не знал, позволят ли время и обстоятельства закончить ему эту работу. Тибаут был рад услышать это и повторил:

— Пусть делает то, что нравится!

Когда работа была закончена, он прочёл её и в целом одобрил, правда, отцензурировав ряд пунктов, за какие Карл как раз очень переживал. Никогда ещё сын не работал с такой радостью, мощью ума и неутомимостью, как над этой самим себе поставленной задачей.

Работа эта увидела свет в 1815, когда мы жили в Гейдельберге. К моему удивлению скоро я обнаружил обзор ее у Тибаута, в котором профессор высказался совершенно в ином духе, чем раньше. Вместо любви появилась ненависть, вместо дружеской корректировки жесткая критика, а вместо человеческого расположения к юности автора (которому было всего 13,5, — которые Тибаут почему-то назвал шестнадцатью) — желчь, я сказал бы даже язвительные упреки. Вместо представления ясности смысла этой работы получилось злобное искажение. Тибаут очень обидел нас этой подлостью, но мы все равно не забыли его минувшей любви.

От Его Величества я получил пролонгирование моего пенсиона еще на 4 года с любезным разрешением использовать его, как мне будет угодно ради моего сына. Чтобы получить просроченные выплаты за последние 7 месяцев мы должны были отправиться в Брауншвейг, где были представлены герцогу, хотя он уже собирался отбыть. Он долго и любезно говорил с нами и пытался впечатлить Карла желательностью поездки в Англию, где герцог мог бы рекомендовать его своим родственникам, с помощью которых сын мог бы изучать там всё достойное внимания. Просроченная часть денег была мне выплачена в тот же день.

Не менее добры ко мне оказались и в Ганновере, хотя и справедливо искали доказательств знаний Карла. Незадолго перед этим он прочел несколько лекций господам в Зальцведеле по математике, и они были восприняты самыми лучшими людьми города с большим одобрением. Карл предложил сделать то же самое и в Ганновере и честно поинтересовался темами. Ему предложили шесть: 1. Алгебра 2. Геометрия 3. Аналитика 4. Аналитическая тригонометрия 5. Дифференциальные исчисления 6. Интегральные исчисления. 3 мая 1814 года он прочел свою лекцию в огромной аудитории Гимназиума.

Собрались величайшие учёные города. Они знали, что сын получил темы только вчера как и то, что вчера же он находился в свете до поздней ночи. Он говорил совершенно просто, но при этом столь ясно и на таком прекрасном немецком, что некоторые подходили прямо к кафедре, ибо им казалось невозможным, чтобы юноша говорил не по бумажке. Потом они сами улыбались своей ошибке. Но Карл, заметив их подозрение, сошел с кафедры и продолжил лекцию в зале, лишь изредка поглядывая на свои записи. Аплодировали все и с энтузиазмом. Губернатор любезно предложил нам даже немного больше положенного. Герцог Кембриджский лично уверил нас в своей милости и рекомендациях, которые получит Карл, если соберется отправиться в Англию. Гессен тоже выплатил всё, что я справедливо требовал. Даже курфюрст герцог Брауншвейгский заинтересовался нами. Несколько раз мы были приглашены ко двору, где нас принимали с большой добротою.

В восьмом семестре Карл продолжил заниматься высшей математикой, филологией и т. д., а также слушал лекции Шульце по логике и Штромайера — по аналитической химии. Вот свидетельство Штромайера:

Мне доставляет удовольствие подтвердить тот факт, что г-н Карл Витте в этот летний семестр не только посещал мои лекции по аналитической химии и практические занятия в лаборатории, связанные с этими лекциями, причём, с достойнейшим трудолюбием и рвением, какие были выказаны им ещё раньше на моих лекциях по теоретической химии, но и предоставил мне многократные доказательства своего блестящего знания химии в виде отличного исполнения химических опытов, основанного на знаниях, полученных на лекциях, равно как и тонкого исследования химических элементов, даваемых для домашних работ.

В этом семестре мы часто говорили с сыном о том, что он станет изучать в будущем. Если бы мое намерение состояло в том, чтобы прославить его как можно скорее, я позволил бы ему продолжать работы по математической физике, химии, естественной истории и минералогии, ибо ко всем этим наукам он имел сильное расположение. Но я опасался, что глубокие исследования, связанные с этим, не пойдут на пользу его нежному возрасту. Более того, если бы он продолжил путь, на который встал, ему нужно было бы стать профессором, а это никак не согласовывалось с моим желанием. Поэтому я решил, что он будет развивать другие стороны своего сознания, которые пока лежали незатронутыми, и что потом (в 18 лет) он сам выберет себе дело. В соответствии с этим я предложил ему дипломатию, которую следовало начать с изучения права. Его прошлые занятия блестяще подготовили его к дипломатическому поприщу, и потому все одобрили этот мой план.

Только Тибаут, который раньше подталкивал меня к этому пути, был огорчен, поскольку его наука теряла моего сына.

— Он сможет вернуться к ней позже, отвечал я, — поскольку он еще очень, очень молод. Если он разочаруется в дипломатической карьере, то несомненно вернется к математике.

Во время путешествия в Вецлар несколько членов философского факультета в Гиссене долго и внимательно разговаривали с Карлом. Затем мы были приглашены на обед хорошо известным профессором Дином Шауманном, и у него нашли избранное общество. Неожиданно все подняли бокалы и выпили за здоровье Карла, называя его Doctor noster! а Дин, крепко обняв его, вручил следующую подписанную им бумагу. Все присутствующие плакали от радости.

Carolo Witte, Doctori nostro!

Мой дорогой юный друг!

Как все, я давно знаю о Вас. Но только в эти счастливые дни, когда я действительно увидел, насколько Вы способны, я понял, что Вы уже совершенно готовы к самостоятельной жизни. Я понял это с искренней радостью. Господь благословил редкостные усилия Вашего достойного отца. Это отец, который воплотился в сыне!

Мои уважаемые коллеги и я разделяем эту отеческую радость и хотим публично чествовать и Вас, мой друг, и Вашего отца в Вас.

Посему я вручаю Вам официальную бумагу о том, что вчера философский факультет единодушно вотировал присуждение Вам степени доктора философии и высылку диплома как только он будет напечатан.

Мне доставляет редчайшее наслаждение быть первым, кто скажет Вам: Salve, salve, Doctor carissime!

А вот текст самого диплома:

Юноше, который по знаниям и замечательной скромности является уже мужчиной — для того, чтобы в одно время с сыном почтить и отца, которому сын обязан всем — к чести нашего университета даруется степень доктора философии и так далее, и тому подобное… [41]

В Марбурге Ульманн-старший и его коллеги были счастливы присужденной Карлу степени. Ульманн уверил меня, что если бы это не произошло в Гиссене, то университет Марбурга непременно присудил бы Карлу эту степень…

‹…›