Я уже говорил выше о том, что хотел приступить к изучению с Карлом иностранных языков с семи лет. Я опасался начинать это слишком рано. Однако моя супруга постоянно настаивала на том, чтобы начать изучение языков как можно раньше. А поскольку я откладывал на более зрелый возраст и другие серьёзные занятия, она находила время и способы сама учить сына читать, писать и т. д.

Как-то раз, когда Карлу исполнилось шесть лет, мы предприняли долгое путешествие в Берлин и Росток, а на обратном пути посетили в Стендале нашего шурина, городского священника Зайде. Его младший сын (от сестры моей жены) Хайнрих, хорошенький веселый мальчик, был двумя годами старше Карла. Его мачеха и сестра, обе горячо его любившие, уже настолько выучили его французскому, что он читал и отлично переводил, и писал тоже вполне сносно. Это доставило мне так много удовольствия, что я тепло выразил своё уважение и любовь этому ребёнку и его учителям.

Луиза тоже была сердечно рада успехам своего племянника, но в то же время провоцировала меня, говоря, что Карл до сих пор ничего не знает. Я смеялся над ней и уверял, что Карл знает весьма и весьма много, в чём уверяли её и наши родные, и друзья. Но, разумеется, он не знал того, чему я его ещё не учил.

Но почему ты его не учишь? — настаивала она. Ты же понимаешь, это просто позор для нас, что он до сих пор такой незнайка!

Я напомнил ей, что время ещё не пришло, но она продолжала возражать. — Ничего, сейчас это его не убьет, а ещё неизвестно, сколько ты проживёшь, учитывая состояние твоего здоровья! Это же не займет много времени — чего ты боишься?

Я улыбался, но не сдавался. Но когда мы покинули Стендаль и по дороге я снова начал в лестных словах говорить о Хайнрихе, жена снова начала на меня наседать. Наконец, я рассердился и сказал:

— Дорогая моя, не надо портить наше путешествие! Обещаю тебе, что начну учить Карла иностранным языкам как только мы вернемся домой. Но говорю тебе сразу, что не намерен выделять для этого более 15 минут в день. Я начну учить его только потому, чтобы показать тебе, что он может выучиться, если его учить.

— Но ты ведь не забудешь своего обещания?

— Разве я не всегда держу свое слово, если уж я его дал?[29]

Мы замолчали, я стал думать о Хайнрихе и о Карле, и о том, каким именно образом я стану учить сына.

И я продолжал думать об этом в продолжение всего окончания нашего путешествия. Если бы я в совершенстве знал голландский и английский (а я только достаточно хорошо понимал их) языки, то я начал бы с нижненемецкого, который Карл в определенной степени уже знал, благодаря жене, мне и нашим частым поездкам в нижнюю Германию. Затем я занялся бы голландским, английским, французским, итальянским, испанским, (португальским), латинским и, наконец, греческим.

Я не вижу необходимости опасаться кажущейся близости немецкого, нижненемецкого, голландского и английского языков, поскольку нижненемецкий значительно отличается даже от немецкого, отличается настолько, что любой интеллигентный человек запросто укажет на множественные отличия. Карла надо будет учить переводить английский и голландский на правильный немецкий, но никак не наоборот, и в дальнейшем правильно обученному ребёнку нечего будет опасаться, и изучение языков станет весьма лёгким делом.

Также хочу заметить, что в теории греческий язык объединяет множество вещей, что делает его изучение весьма простым сразу же после тщательного изучения немецкого. Оба языка имеют артикли, склонение существительных, спряжение глаголов, правильное построение предложения, словосочетания и т. д.

Но кто говорит или пишет на греческом? Разве у нас есть детский греческий мир? Каким образом мы можем стимулировать желание ребёнка учить греческий или доказывать его полезность? И наконец, хотя я сам читал по-гречески легко и с удовольствием, я все-таки гораздо лучше был знаком с французским и итальянским. И всё это в изучении языков гораздо важнее, чем могут себе представить большинство людей.

В конце концов, по зрелому размышлению я решил, что сначала стану обучать Карла французскому. И вот по каким причинам.

Я полагал, что учить ребёнка следует лишь тому, что в дальнейшем будет востребовано напрямую. И французский язык идеально подходил под этот случай. Я сам и говорил, и читал на этом языке. Карл часто бывал в компаниях, в которых говорили по-французски. Людей, с которыми я разговаривал на нём, Карл уважал и любил за их глубокие знания, и ему причиняло боль слушать нас, ничего не понимая, особенно когда все над чем-нибудь смеются. Мы с друзьями часто выбирали французский для интимных разговоров. К тому же, Карл заметил, что на французском мы часто говорим и о нём самом. Если потом он спрашивал, о чём мы разговаривали, то я целенаправленно отвечал так, чтобы возбудить его любопытство еще сильнее, что-нибудь в таком духе:

— Ах, если бы ты хотя бы понимал французский! Это доставило бы тебе массу удовольствия и завоевало бы тебе уважение!

Весьма облегчало возможность склонить Карла к изучению именно французского и то, что моя жена прекрасно понимала этот язык. Это значительно повышало стремление сына к его освоению. И это значительно облегчало для него те трудности, которые ему практически впервые пришлось преодолевать при изучении чего-либо. Также было и дальше! Причём его усердие со временем только возрастало. Он приучился побеждать время, трудности, необходимость и прилагать силы. Однако подобное насилие в занятиях, основанное на предрассудке его любящей нежной матери, вынуждает более пристально присмотреться к этому, дабы сделать верные выводы.

Я, стремясь возбудить у Карла радость от этого труда, обсуждал с ним поездку во Францию, как само собой разумеющуюся вещь. В те годы в Германии жило много урождённых французов, вынужденных находиться вдали от родины, и я благодаря Карлу очень много и охотно общался с ними. Горячее желание понимать французскую речь очень помогало Карлу.

Да, это верно, что мальчик, искушенный в латыни, может запросто изучить дочерние языки, такие как итальянский, французский и пр. Но так же верно и то, что занятия латынью до изучения дочерних языков должны казаться немецкому мальчику чем-то абсурдным и тошнотворным. Особенно это покажется таковым уже достаточно неплохо образованному мальчику, который воспримет этот мертвый язык как пустую бутылку.

Говорят, что тот, кто знает хорошо мать, с легкостью познакомится и с дочерьми. На это я скажу, что знающий хорошо дочерей, несомненно и очень быстро сойдется с матерью. Кроме того, для молодого человека проще начать знакомство с дочерьми, а уже потом знакомиться с матерью.

По поводу же того, что тот, кто хорошо знает латынь, запросто выучит итальянский и французский, я отвечу следующее:

Отлично! Если я нахожусь на крыше здания, то для меня не составит труда спуститься на четвертый, третий, второй и, наконец, на первый этаж. Но как я доберусь до крыши снизу? Несомненно, самым разумным и безопасным будет сначала войти на первый этаж, потом подняться на второй, третий, четвертый и т. д. Таким образом я легче всего доберусь до крыши, и это произойдет так естественно, что я сам едва замечу усилия. Попасть же на крышу снаружи неизмеримо сложнее! Кроме того, внутренний путь представляет несравнимо меньшую опасность, поскольку происходит естественным образом, и он едва ли займет много времени в сравнении с наружным.

Когда я говорю смышлёному ребёнку, что der Fater на латинском будет pater, он немедленно ответит:

— Это означает «отец», но где артикль?

Если я скажу, что артикль уже содержится в самом слове, он рассмеётся и возразит, что это невозможно или, более вероятно — что это просто глупость. Если, приняв, что он уже знает немецкое склонение, он услышит, что des Faters (отца) на латыни будет patris, он уставится на меня с недоумением, поскольку для него немыслимо, что родительный падеж уже заключается в самой форме латинского слова. Но совсем иное дело с французским. Если я скажу ученику, что на французском der Fater будет le pere, он будет удовлетворен, и таковым останется, услышав, что des Faters будет du pere и т. д.

Но перейдем к глаголам. Если я скажу aedifico означает «я строю», мальчик смутится и немедленно спросит:

— А где тут «я»?

В то время как ему совершенно ясно, что je bate означает «я строю». Это верно и в отношении aedificas, «ты строишь», tu batis.

А множественное число в латыни покажется детям еще более бессмысленным.

Это мы говорим о смышлёных или, по крайней мере, хорошо подготовленных детях, а для туповатых или неподготовленных или подготовленных несоответствующим образом, все говоримое или написанное в книге, например, в грамматике, будет казаться абракадаброй. Ребёнка необходимо сначала подготовить хотя бы для того, чтобы понимать такие вещи, как единственное и множественное число, имя существительное и пр. Иначе ребёнок будет просто испуган, когда его в первый раз спросят, как он понимает те или иные слова. И в дальнейшей жизни он не сможет понимать сотни вещей, будет судить о них неверно, грубо и недальновидно, при этом требуя, чтобы другие принимали его неверный взгляд лишь потому, что он называет себя учёным.

Или возьмем прошедшее время, например, ich habe gebauet (я строил) — aedificavi. Ребёнок будет этим совершенно обескуражен. Другое дело ich habe gebauet — je ai bati. То же и со вторым лицом. Ещё более сложно дело обстоит с сослагательным наклонением. Разумные дети при обычной манере обучения долгое время мучаются с ним, не получая ясного и отчетливого понимания. В этом не приходиться сомневаться ни мгновения! Могу добавить, что в последние двадцать лет определенное количество талантливых молодых людей усвоило мою идею, и с тех пор множество детей обучается в соответствии с нею.

Первым делом я выбирал то, что наиболее тесно связано с немецким и созвучно немецким словам. В целом это нетрудно сделать, и дети схватывают это тотчас, понимают эти связи и переводят слова правильно. Если же встречается какое-то исключение, то я говорю, например, со смехом:

— Превосходно! Это отличный пример. В нашем языке тоже есть подобные отклонения от нормы и т. п.

Детям обычно такие вещи очень нравятся. Тем более что в любом случае следует предпочесть точному и буквальному «слово-в-слово» переводу перевод на хороший родной язык, как обычно требуют, не цепляясь за точное понимание каждого слова.

Некоторые благочестивые господа меня спрашивают при этом:

— А где анализ? — даже не задумываясь о том, что маленькие дети и слова-то такого обычно не знают. Им нужен не анализ, а такие понятия как: время, падеж, число и т. д. Попробуйте-ка живо проанализировать с ребёнком, например, следующее: это личная форма глагола множественного числа сослагательного наклонения в активной форме в плюсквамперфекте. И что будет ребёнок с этим делать?

Однако я не раз встречал усердных домашних учителей, практиковавших подобный подход к обучению детей языками. В результате такого близорукого подхода вырастают как правило надменные люди, до понимания коих трудно достучаться. Всё это прекрасно подходит для выращивания специалистов, ревниво охраняющих свои корпоративные интересы и слепых ко всему не относящемуся к их профессии.

Я же заменил для Карла весь этот анализ простым здравым смыслом; учил его работать со словами в родном языке: образовывать различные формы, склонять, спрягать, подбирать замены и т. д., тем самым ещё и тренируя его разум.

После этого перевод с иностранного языка стал для него почти таким же лёгким делом, как чтение немецких авторов. Главное заключалось в том, что он понимал точный смысл текста. Если же какое-то слово или фраза были ему неясны, он думал над ними или спрашивал нас. Если ему всё же не удавалось понять, то мы задавали ему наводящие вопросы. И в этом смысле очень правильно работало на ситуацию то, что он вообще с самого начала стремился именно понять всё. И потому он никогда не блуждал во мраке, поскольку для мальчика, воспитанного таким образом, исследование всех возможных вариантов значений той или иной фразы представляется просто даром, настоящим благодеянием. Он считал подарком возможность посмотреть что-то в грамматике, найти слова, которые потом мог просклонять самостоятельно.

Таким образом, всегда, когда Карл работал с текстами на иностранных языках, словарь лежал у него по правую руку, а грамматика — по левую. По той же причине я предпочитаю для начинающих такие книги, в которых есть свой маленький словарик, чтобы в него заглядывать, поскольку поиск слов в большом словаре достаточно утомителен. У некоторых книг есть еще и приложения с основными правилами грамматики, но в этом я не вижу проку, поскольку ребёнок с самого начала должен быть приучен к тому учебнику грамматики, по которому он будет заниматься и в дальнейшем. Здесь привычка играет огромную роль. Более того, в этом случае поиск ссылок может быть весьма облегчен отметками на страницах, что делает ненужными выписки.

Карл никогда не забывал при чтении иностранных текстов, что каждое выражение должно иметь четкий перевод на немецкий. Таким образом он всё время был глубоко сосредоточен на том, как склоняется какое-либо сложное слово, множественное это число или единственное, существительное или наречие, мужского или женского рода и т. д.

При это надо отметить, что он ведь именно анализировал, но

1. Он анализировал, когда сам имел для этого желание, что весьма важно и

2. Он анализировал для конкретной цели, для того, чтобы понять весь текст целиком.

Очень важно то, что он не удовлетворялся до тех пор пока не получал объяснения всему, сначала с моей помощью, позже сам — и так, чтобы у него не оставалось никаких неясностей. В то же время он обращал внимание на всё, что вообще относилось к конкретному случаю, и поскольку привык к регулярности и ясности, то искал в словаре или грамматике всё, так или иначе относящееся к его вопросу, что тренировало его память и разум.

3. Он анализировал разумно, с ясным осознанием того, что делает. Такое исследование слов в предложении наглядно показывает, что оно гораздо полезнее привычного вида анализа.

Я частенько говорил Карлу при подходящем случае:

— Если ты хочешь знать что-то совсем точно, лучше нам посмотреть это в словаре или в учебнике грамматики!

И таким образом я незаметно погружал его всё глубже в предмет, которым он занимался.

И он переводил превосходно…

Когда ему было девять лет, его очень строго экзаменовал член городского совета г-н Л., который впоследствии сказал мне:

— У Вашего сына, судя по всему, беспримерная память, поскольку он безупречно владеет различными языками и совершенно точно переводит с одного на другой…

На это я ответил ему:

— Господин советник, разве это чудо столь велико, что ребёнок, получавший правильное образование и отлично занимавшийся к девяти годам исчерпывающе освоил пять-шесть предложенных ему языков и умеет прекрасно ими пользоваться? Или всё-таки удивительнее то, что он за эти четыре года наряду с прочей работой много путешествовал, занимался, развлекался, играл, ел, спал и т. д. да ещё и выучил наизусть бесчисленное количество [стихотворений] множества писателей в лучших переводах?..

Перевод с какого-либо иностранного языка на родной — это не то же самое, что перевод из любого языка в любой другой. Для последнего необходимо, прежде всего, совершенное понимание, но существуют и другие трудности, и я испытал это при занятиях с Карлом. Например, он изучал каждое латинское изречение и точно знал: откуда оно происходит, к чему прилагается и какое значение имеет.[30] И когда ему требовалось перевести что-нибудь на божественную латынь, он делал сначала соответствующие упражнения, подбирая в латыни точные соответствия немецким изречениям.

‹…›

[И я стал сначала учить Карла французскому языку, а не латыни, ещё и потому, что во французском языке, как и в немецком, есть артикли, что значительно облегчает для начала переход от одного языка к другому, а также множество других сходных грамматических принципов.]

Но есть и ещё одна важная причина, по которой я стал учить Карла французскому раньше, чем латыни. Во французском мы имеем дело с реальным настоящим миром вместо умершего тысячи лет назад и потому совершенно чуждого ребёнку. Маленький читатель находит в книге наши обычаи, наши привычки, наш климат, наши дома, комнаты, бытовую утварь, наше общество, нашу культуру, наши социальные отношения, нашу одежду, наши занятия, чудеса и пр. Он постоянно чувствует себя дома, в то время как римляне и греки, особенно при традиционном методе обучения, остаются для него чужими, а их мир малопривлекательным. Почти все случаи, описываемые авторами нашего времени кажутся ребёнку произошедшими где-то неподалеку, в то время как истории древних греков и римлян всё время насильно напоминают ему об огромной разнице между их и его миром, их и его окружением. Уже одного этого достаточно для того, чтобы охарактеризовать начало обучения с латыни и греческого как постановку кареты впереди лошади. Но мой главный довод еще впереди.

Я воистину убеждён, что ребёнку будет в удовольствие изучать и читать на любом языке, и он будет востребован у него с большой пользой только тогда, когда он легко будет понимать написанное, особенно то, что написано с большой заботой о детях. Ребёнок должен находить в книгах свой, детский мир. Место действия, поступки и персонажи должны быть похожи на детей (но не ребяческими), и мы в Германии, на наше счастье, обладаем множеством прекрасных книг в этом духе. Французы и англичане и даже итальянцы для этого переводят лучшие немецкие книги для детей, хотя весьма ленивы в отношении переводов наших серьезных литературных трудов. И мы пользуемся этим своим преимуществом, и извлекаем пользу в своем языке. И разве не должны мы поступать так же с иностранным языком, который более труден для ребёнка? Неужели мы должны целенаправленно отталкивать прочь детский мир и вести наших дорогих малюток через пустыню, которая для них, к тому же, наполнена колючками и терниями? Я не могу и не хочу участвовать в этом, ибо они пройдут этот путь, потеряв сердце и получив очень мало плодов.

Но дайте им забавные небольшие истории из их круга, которые можно найти в хорошо подобранных хрестоматиях, и все, кто получил правильное воспитание, с охотой выучат язык, на котором эти истории написаны. Дети с удовольствием сделают необходимые усилия ума и памяти, быстро и легко преодолеют препятствия, поскольку их труд будет доставлять им радость. И пройдет совсем немного времени, как они захотят сами по своей воле читать больше, чем даётся заданием, и вы добьётесь того, чего добивались, если только будете поступать разумно. Всё, что для этого нужно — умно вести ребёнка за собой, и тогда дети добьются высокого совершенства сами.

Я дал Карлу для начала книгу L'ami des enfants[31], которую легко достать в любом книжном магазине. И я верю, что он читал все 18 выпусков в большом восторге и всегда особенно радовался, когда находил там перевод немецких детских рассказов, с которыми уже был знаком. Он прочитывал по десять страниц без всяких просьб сделать это, и скоро выучил оттуда столько, что я вынужден был перейти к более сложным текстам. Он был привлечен доступным для детей, живым и мудрым материалом, написанным в духе его окружения, что делало понимание простым и одновременно обращенным к его уму и сердцу. И это превратило для него и без того не очень сложную работу в удовольствие.

Но всё происходило бы совершенно иначе, если бы я начал с латыни и дал бы ему сразу Корнелия Непота, как обычно происходит. Я упомяну лишь несколько сложностей этого текста по сравнению с Беркеном. Язык Непота давно мертв. Ни один человек на нём не говорит. Он не является родным ни для одной страны. А потому ребёнок не предвидит никакой награды за свои усилия, а любой ребёнок — пусть это и покажется неразумным, — должен всегда видеть манящую впереди награду за труд. Кроме того, у латыни нет артиклей, слова склоняются и спрягаются иначе, чем в немецком, слова в предложении употребляются настолько по-другому, что порой даже взрослому человеку трудно бывает уловить смысл.

Однако всё это относится лишь к внешней стороне дела. Со внутренней же дело обстоит гораздо хуже. Книги, которые требуются для начального обучения, должны быть написаны для детей. Корнелий Непот, Юлий Цезарь, Цицерон и прочие писали для взрослых, для республиканцев, то есть для людей государственных, кроме того, живших две тысячи лет назад. Особенно Корнелий Непот писал для римлян уже весьма зрелых, воевавших с греками, а потому отчасти учившихся там и боле или менее знакомых с греческим языком, литературой и стилем. Он хотел помочь им своим кратким и сжатым изложением дел великих греческих полководцев и их кампаний, и им довольно было только намеков на имена, места, время и тому подобное. Их не шокировало, когда он упоминал без всякого стыда и о грехах всевозможного рода, даже крайне противоестественных. В соответствии с их нормами морали, их религией это было вполне позволительно, по крайней мере, извинительно, когда Алкивиад хвастался перед персами своим дебоширством и пьянством.

Но какое впечатление это произведёт на невинное христианское дитя? Что делать маленькому существу с военной тактикой Цезаря, принципиально новой или обновленной, применяемой в особых обстоятельствах, которую он описывает, конечно, мастерски, но столь кратко, что порой это трудно понять даже бывалым воинам? Что делать ребёнку с юридическими и политическими писаниями Цицерона? С греко-римскими философскими трудами, которыми он хочет завоевать лучших людей Рима через наиболее значимые достижения греков? Какая польза современному мальчику заключается в письмах Цицерона к его интимным друзьям, в которых Цицерон пишет о том, что друзьям было хорошо известно, но о чём наши мальчики даже не догадываются да и не хотят догадываться, и о чём даже девять десятых их учителей имеют весьма смутное представление? Но если мальчик с болью, но все же проделает свой путь через Корнелия Непота, как это было когда-то со мной, что он вынесет из этого? Я знаю очень мало пользы, зато вреда — сколько угодно.

С другой стороны, как богат урожай для интеллекта, воображения, мудрости и сердца, если мальчик внимательно прочел до конца немецкую или французскую книжку, специально написанную для немецких или французских детей! Я уверен, что продолжая этот разговор, я только отниму у моих читателей время и труд. Добавлю только, что я считаю грехом против разума и наших детей начинать обучение с философии языка, то есть с грамматики. Я придерживался обратного порядка, и это принесло моему сыну немалую пользу.

Мне непременно возразят, что французское произношение очень сложное, в то время как латинское — простое. Это правда — но это и ещё одно доказательство того, что возражения можно выдвинуть против чего угодно. Тем не менее я и в этом не вижу затруднений. Ведь Карл хотел изучить французский язык, а я старался ему помочь в этом. Поэтому поначалу я давал ему слова, которые произносятся почти как наши, потом немного усложнял процесс, и так далее.

В то же время я соединял серьёзность занятий с весельем. Серьёзность необходима — потому что я сразу же обучал его правильному произношению букв и показывал ему различные варианты их использования. Веселье — потому что даже в случаях, когда немецкие слова пишутся не по правилам, я частенько говорил:

— Это лишь доказывает, как мы все еще глупы, поскольку вместо того, чтобы писать карова мы пишем корова и т. д. А французы ещё глупее нас при письме или, скорее, при произношении написанного.

Таким образом, Карл смотрел на это как на забаву и ему даже доставляло удовольствие занимать себя такой бессмыслицей, относясь к ней то как к шутке, то как к загадке, то как к лабиринту, работая с которыми он прояснял для себя многое. И даю слово порядочного человека, что таким образом он выучил французский с невероятной быстротою. Все исключения подавались ему, как нечто ужасно смешное и при случае в нелепой смехотворной манере. Порой ему напоминали об этом за столом, на прогулке словами вроде:

— О, это почти также умно, как произнесение французами слова Monsieur — мсье!

И я глубоко уверен, что наши дети учились бы гораздо успешней, если бы мы выглядели менее важными во время даваемых уроков. Я противник методы обучения полностью через игру, но и не за то, чтобы объяснение предмета происходило в холодной, жёсткой, тревожной, неточной или путаной манере, а также против чрезмерной официальности занятий.

Но что ещё плохо, и я сказал бы даже — отвратительно, так это то, что детей обучают учителя сами порой смутно представляющие предмет. Также, как большинство немецких актеров не знают толком своих ролей, отчего тревожно вглядываются и вслушиваются в слова суфлера, говорят растянуто, неправильными предложениями, не думают о точности выражения эмоций, соответствующих жестах и играют примитивно, что раздражает и утомляет зрителя. Вместо радости зритель испытывает ощущение обузы, вместо активного сопереживания — досаду и отвращение.

Те, кто учит детей, перестают думать о своём предмете за дверью класса, забывают, что они только что прочли, часто заглядывают в учебник, и потому неспособны заинтересовать учеников. Я прошёл это на собственном опыте и на опыте других, сначала как ученик, потом как учитель, но к счастью я видел перед собой и другие примеры. Поэтому я учил моего сына только тому, что в высшей степени хорошо знал сам.

Если бы я хотел развить сына как можно скорее, то занимался бы с Карлом по часу вместо 15 минут. Но я опасался слишком раннего развития и потому делал только то, что делал — и то по просьбе Луизы. В течение нескольких месяцев я с радостью наблюдал, как ребёнок собирается все больше и все больше хочет заниматься. Тогда занятия стали длиться уже полчаса, потом чуть дольше и к концу года мы довели их до академического часа.

Для чтения Карл получал только приятные книги. Например, я дал ему «Робинзона Крузо», которого он уже знал на немецком, и он его потом перевел почти на все языки. В год он уже так продвинулся в изучении языка, что мог с наслаждением читать простые французские книги без моей помощи. Тогда я начал разговаривать с ним на французском, и мы принялись за изучение итальянского. Для него это было так просто, что он сделал огромные успехи уже за полгода, тогда как французский дался ему за год. Теперь мы стали заниматься по полтора часа в день.

Карл научился преодолевать любые частные сложности, имеющиеся в каждом языке, и потому я надеялся, что бояться латыни больше не стоит. И надеялся я не напрасно, ибо множество взрослых и юных его друзей, особенно два ученика, живших у нас в доме, часто говорили ему о латыни как о чем-то крайне противоречивом, сложном и бесполезном. А потому у Карла было и волнение, и предубеждение против латыни.

Я был не в состоянии избавить его от этих чувств и в силу вышеприведенных причин не мог даже пообещать ему, что будет просто или очень интересно. Не видел я ясно и того, как смогу показать ему полезность латыни. Доказывать ему то, что он сможет стать учёным только выучив латынь, было бессмысленно, поскольку он всегда справедливо отвечал, что не собирается становиться учёным, а хочет быть просто гармоничным культурным человеком, чего, конечно, можно было добиться и без знания латыни. У него перед глазами было несколько примеров замечательных гармонически развитых личностей, и бесчисленное количество учёных, не обладавших подлинной культурой ума и сердца. Таким образом мне не оставалось ничего иного, как уверить его на основании доброй веры и слов ближайших друзей, что изучение латыни важно и необходимо.

Также я часто говорил в его присутствии о красоте Энеиды и об отдельных трудах Цицерона. Но какой порядочный человек, а не самоупоённый схоласт без опасений за нравственность сына (ученика) будет советовать ему для чтения произведения Овидия, Теренция, Светония, Горация, а также других латинских (греческих) классиков? Только aes triplex circa pectus![32] могут успокоить свою совесть, если их мальчик станет пьяницей, дебоширом или предастся неестественным порокам. Ведь у него в качестве благородных примеров, данных ему в руки как нечто крайне достойное похвалы, будут развивающие склонность к страстям постыдные соблазны.

И вот, когда Карл начал заниматься латынью, я стал делать нечто совершенно непривычное. Я стал говорить об авторах, например, о Грации, с высочайшим пиететом как о поэте, человеке мира и философе — и с большим презрением как о выпивохе и хулигане. Но я никогда не говорил в этом случае, что он пил, а называл его пьяницей, пьянчужкой. Когда воспитатели употребляют такие выражения, как «присвоил» вместо «украл», «не сказал правду» вместо «солгал», «не занятый ничем» вместо «ленивый» и еще бесчисленное количество подобного рода эвфемизмов приносят немалый вред и в обыденной жизни, а в воспитании ещё больше.

Грех наиболее опасен в привлекательном одеянии. Мои суждения об авторах имели на Карла хорошее воздействие, хотя в случае с сотнями других мальчиков могло бы быть наоборот. Но Карл очень верил в меня и судил, как я, ибо уважал и преданно любил меня. Кроме того, он был приучен к тому, чтобы не хотеть читать книгу, если я сказал о ней «она нехороша для тебя!», и особенно если на моем лице читалось при этом презрение или отвращение. Дети, воспитанные обычным образом, прямо-таки рвутся читать то, что запрещено, или хотя бы разговаривать об этом с другими. К несчастью, только такие пассажи, как правило, и понимаются ими в полном объеме.

И все-таки, несмотря на всё то, что я сказал выше, я не мог преодолеть свои дурные предчувствия и выбрал издание Горация, которое было очищено от дурных упоминаний, и мне оно нравилось. Разумеется, были и такие, кто уверяли, что такого Горация нельзя считать по-настоящему великим, и что неприличные пассажи причиняют гораздо меньше вреда, чем принято считать, и т. д. Я слушал эту галиматью и жалел учеников этих умников, поскольку их невинные умы не могут противостоять разрушению, причиняемому подобными бесстыдными пассажами.

Я уже упоминал выше, почему я не хотел рекомендовать Карлу Цезаря. Ливий же для ребёнка слишком серьезен и слишком сух. Особенно сложны его интродукции. И в последнюю очередь я выбрал бы басни Федра, поскольку сам намучился с ними в начале своих занятий латынью.

В моих сомнениях о том, как подвести Карла к латыни мне помогло одно счастливое обстоятельство. Я часто бывал с ним в Лейпциге, посещая театры, концерты, короче, все, что было достойно просмотра. Однажды мы с ним пришли на концерт, где среди всего прочего была «Stabat mater» Перголези, и при входе мне дали напечатанный текст. Карл был приучен знать содержание прослушиваемого, которое ему читали или переводили. Во время исполнения мы сидели в боковой комнате, и я сказал ему: Переведи это. Он взял лист, некоторое время в замешательстве смотрел на него, а потом произнес:

— Но это не французский и не итальянский. Должно быть, это латынь.

Я, смеясь, ответил:

— Да, если угодно. Но если бы ты смог это перевести! По крайней мере, попробуй!

Он попытался, я помогал ему, особенно в произношении твердых латинских звуков, произнося их мягче, почти как итальянские. Например, «Stabat, mater, dolorosa» — «Стояла мать скорбящая» и т. д.[33] В итоге мы перевели текст с завидной быстротой и весельем до самого конца. И Карл с радостью сказал:

— О, если всё это так, то я согласен учить латынь!

— Конечно, это всё, а в случае необходимости я всегда помогу тебе.

На следующий же день я нашел латинского Робинзона и другие простые книги, подходящие для детей.

Я начал с этих тщательно выверенных текстов, не думая о том, язык это Цицерона или нет. Конечно, кто-то может предпочесть «Epistolae obscurorum virorum»[34] или другие подобные книги. Но главное заключается в том, что надо постоянно иметь в виду — ребёнок быстрее будет приведен к полному пониманию латинских классиков, если начнет с хороших переводов на латынь немецких юношеских книг. И обучение завершится гораздо быстрее, поскольку дети любят читать их и из любопытства часто читают много больше, чем задано. В то же время их интеллект сохраняется несравненно более активным, их знания резко возрастают и утончаются, и, что самое главное, их сердца остаются чистыми а, возможно, даже и ещё более облагороженными. Потом можно перейти и к Энеиде, к некоторым, самым привлекательным трудам Цицерона и к некоторым другим, морально чистым, или, по крайней мере, очищенным классикам. Вот тогда ребёнок выучит латынь быстро.

Обучение Карла латыни до уровня его знания итальянского, на который он потратил полгода, произошло за 9 месяцев, хотя ему в весьма значительной мере приготовили путь два дочерних языка, с которыми он был уже знаком. Множество девиаций с немецкого были ему уже знакомы и показались вполне естественными, хотя для немецкого мальчика и в несколько искаженных формах.

В конце упоминаемого периода я жил с Карлом 6 недель у себя в Галле, оставаясь там по нескольку дней каждую неделю, и я использовал помощь опытных учителей, чтобы преподать ему английское произношение. Карл занимался час вместе со мною, а после мы повторяли старое и готовили новые уроки. И английский стал для него так прост, что он взял его в течение 6–9 месяцев.

С тем, насколько труден для немецкого ребёнка греческий, я и сам сталкивался не раз, и мои многочисленные друзья, да и Карл тоже. Он хотел учить его, ибо я много рассказывал ему о Ксенофонте, Плутархе и других, о множестве прекрасных текстов греческого мира, которые собраны в лучших хрестоматиях, и потому он страстно желал познакомиться с ними. Но хотя немецкий язык и есть младший брат греческого, однако эти братья в течение столь долгого времени и обстоятельств развивались совершенно по-разному, что немецкому ребёнку очень трудно учить греческий: Graeca sunt, non leguntur! — это особенно стало мне ясно, благодаря последнему опыту.[35]

Перед началом занятий с Карлом греческим я по его настоятельному требованию давал ему в течение двух или трех месяцев маленькие уроки втайне от жены и друзей. Каждый урок длился не более 15 минут, и Карл трудился изо всех сил. Потом, чтобы порадовать его, я немного увеличил уроки или давал дополнительный урок еще в четверть часа вечером, когда он расспрашивал меня о чём-либо непонятном. И все-таки спустя три месяца Карл был совершенно обескуражен и считал, что никогда не выучит этот язык. Тем не менее через 9 месяцев он находился уже на том уровне, на котором в других языках оказывался в два раза быстрее. Но когда были преодолены первые трудности, прогресс пошел значительно лучше.

Думаю, что услышу два возражения. Во-первых, люди скажут:

— Сколько же времени вам требуется, чтобы поддерживать все вышеупомянутые языки в рабочем состоянии? Ребёнок, должно быть, сидел за партой весь день и совершенно отупел.

Опыт показал обратное, и моя метода обучения доказывает это абсолютно. Хотя говорящие так люди тоже абсолютно правы, но они судят по тому, как идет обучение языкам детей в настоящее время. Если бы я начал с латыни и греческого, если бы я не приготовил соответствующим образом интеллект ребёнка, если бы я отказывался сначала научить Карла говорить на прекрасном немецком в первые пять лет его жизни, если бы я различными способами не пробудил в нем любовь к иностранным языкам и не показал бы ему ясно их колоссальную пользу, если бы я не приучил его работать споро и не отучил бы от вредных болтаний, отнимающих часы и приучающих ребёнка мешкать — тогда изучение сразу нескольких языков стало бы точно невозможным, хотя бы просто по отсутствию времени.

Но как бы то ни было, всё шло блестяще. После того, как Карл преодолел основные трудности, я давал ему только 15-минутные уроки, на которых он продолжал, например, продвигаться в своем французском. В это время он должен был сам для себя читать значительные куски текста, заглядывая то в словарь, то в грамматику, чтобы предоставить мне исчерпывающий перевод на немецкий.

В конце этого периода обучения я подлавливал его, где мог. Я знал, в чём могут встретиться трудности — и заставлял Карла повторять их мне иногда буквально, иногда на немецком. Если он сдавал мне хорошо два таких отрывка, я полагал, что работу свою он выполнил. Невероятна та скорость — не говоря уже о точности — с какой ребёнок выполнял эту работу! Его разум постоянно был в действии, и потому он продвигался вперед с удвоенной скоростью. Механическое чтение претило ему, вызывая скуку и утомляя даже при чтении самых интересных отрывков. Попробуйте мои методы хотя бы в ограниченном времени и объеме — только исполняйте всё честно — и тогда можете выносить суждение!

Кроме того, во время прогулок, путешествий и т. д. мы разговаривали с Карлом чаще всего на французском, потом на итальянском и, наконец, по-латыни и по-английски. Можно заметить, что мальчик, если он хочет, таким образом может добиться очень многого, работая только три часа в день. Я не учил Карла больше нигде, как только в Лохау, до его 10 лет. И воистину, если взять в расчет воскресенья, частые путешествия и т. д., настоящих занятий у него выходило не больше двух часов в день до того времени, как он отправился в Гёттинген. Но мы часто вместе читали, или долгими зимними вечерами, как и дождливыми днями он делал это сам, то поглощая немецкие детские книги, то избранные отрывки на иностранных языках, которые находил и хотел прочесть, или мы по памяти читали друг другу прекрасные стихи.

Второе возражение.

— Ваш сын, должно быть, путает все языки.

Поскольку великий учитель, благородный Функ из Магдебурга испытывал то же опасение, я не удивлен, что его высказывают и другие. Но сам Функ, как и многие другие, свидетельствует об обратном, и потому у меня нет нужды доказывать, что это возможно — я должен только рассказать, каким образом можно этого добиться. Для этого придётся опять вернуться в самые ранние годы жизни Карла. Он был приучен всё делать правильно и особенно правильно говорить на родном языке, причем ему было запрещено, за исключением действительной необходимости, использовать в речи иностранные слова. Этого же я требовал от него и при переводе. Дозволялся только чистый немецкий — и ничего более. Кроме того, он должен был чувствовать себя в иностранном языке, как дома до того, как мы начнем изучение следующего. Это всё, что я делал, и даже зависть не могла бы обнаружить ошибку в его переводах, за что его высоко и оценили наши выдающиеся филологи, как устно, так и письменно.

Хочу ещё кое-что сказать в адрес тех несчастных слепцов, которые утверждают, будто бы без первоначального изучения грамматики, текстологического анализа и письменных упражнений невозможно научиться говорить и писать на совершенной латыни. Я сам в своё время отлично выполнял всё вышесказанное, так что даже мой учитель великий Гедике был совершенно удовлетворен мною, но всё-таки я не делаю в совершенстве ни того, ни другого.

Если бы я начал обучение Карла с непременного стремления заставить его говорить и писать на «элегантной» латыни, то не думаю, чтобы добился своей цели, не искорежив его детскую душу. Само собой разумеется, я имею в виду: сознание, сердце и вкус. Настолько ли необходима эта «элегантная» латынь, чтобы следовать такому дикому предрассудку. С другой стороны то, что мне удалось сделать с моим сыном, без всяких сомнений опровергает и это, и возражения типа: «слишком рано!» или «несчастное дитя!»

В заключение же этой главы добавлю следующее. Один местный профессор, широко известный по всей Европе, назвал как-то на днях своё свободное владение латынью всего лишь «экзерсициями». А потом добавил, что гораздо выше своей учёности ценит здоровый разум и — о светлая голова! — возможность видеть на земле нечто большее, нежели только свои занятия, книги и студентов. ‹…›