Мы никогда не награждали Карла за хорошее поведение ни деньгами, ни ценными вещами. Его чистая радость заключалась в самом процессе делания, его удовольствие — в победе над собой и нашем удовлетворении при этом; в одобрительных записях в его Кондуите, в одобрении наших друзей, в твёрдом убеждении, что Бог очень любит его, и что он может шаг за шагом продолжать двигаться в сторону добра и блага. И наконец, — просто в последствиях его добрых дел, когда мы могли представить их ему. Таковы были его награды. Он был убежден, что любое доброе дело всё больше приближает его к Богу, и самым его сокровенным желанием, самым серьезным стимулом было стать похожим на Господа.

В случае же дурного поведения мы действовали совершенно противоположным образом.[28] Хвала небу, ничего страшного он не совершал, но даже за ошибочные шаги мы очень серьезно укоряли его с выражением печали на лицах. Мы всегда с большим презрением говорили о людях, кем бы они ни были, если они являлись причиной оскорблений. И я уверен, что никакие миллионы долларов не заставили бы моего сына сознательно оскорбить кого-либо.

У нас не было разногласий о денежных наградах за его труды по обретению знаний. В этих случаях мы лишь указывали ему на то, что подобные усилия оттачивают его ум. Но сам ум во всех наших беседах с ним, всегда ставился гораздо ниже сердца и особенно духа и благочестия. Мы уверяли его — и он испытывал это на себе — что можно заработать уважение людей знанием и умственными способностями. Но есть более ценные обретения: любовь лучших людей, своих родителей и Бога — и это значило для него несравнимо больше, чем уважение многих. Знал он и то, что последнее — дело относительное и нестабильное, а первое — надёжное и вечное.

Когда он много работал, мы говорили только, что это правильно, что он исполняет свой долг и мы удовлетворены этим и т. д. Потом я рассказывал об этом жене или друзьям буквально в нескольких словах. Хорошие же его поступки обязательно одобрялись при нём, потом пересказом матери или ближайшим друзьям с радостью, почти с восторгом или несколько сакральным тоном. Короче, мы вынуждали его сознавать, что скрупулезная работа есть путь к счастью на земле, ведь благородные поступки получают одобрение Всевышнего.

Однако я допускал денежные вознаграждения в случае, если работа хорошо выполнена — как род земной компенсации. В этом я пытался, как мог, имитировать деловую жизнь. Пока его труд был незначителен, я давал ему мизерные суммы, и он знал, что не заслужил большего, но то, что он получал, было наглядным доказательством только его старания. Кроме того, я тщательно следил, чтобы он не думал о подобных наградах, ибо награды запросто превращаются в простую плату и теряют свою высшую ценность. Но этого с Карлом не произошло.

Я почти стыжусь упоминать тот факт, что в день, когда Карл впервые прочел по-немецки без ошибок и вообще вел себя идеально, он получил в качестве награды один пфенниг. Но именно поэтому в позднейшие годы я мог, когда непосредственная награда действительно была нужна, награждать его серьёзный труд всего лишь грошами. И надо было видеть, с какой радостной благодарностью он принимал эти гроши! Я уверен, что большинство детей не бывают так счастливы, получая талер!

Также следует отметить, что во всём, где только это было возможно, я постоянно имел в виду необходимость подготовки к гражданской жизни. Наша семья была для него государством, я правителем, а он государственным служащим. Я требовал от него идеального исполнения собственных обязанностей ради правильного функционирования нашего государства, он должен был вкладывать в свои дела все силы и готовить себя к тому, чтобы быть полезным настоящему государству в будущем. Постепенно всё, что записывалось в его Кондуит, свелось к простой формуле — он исполнил свои обязанности и свой долг. Я принимал каждую его работу с самой серьезной тщательностью, как если бы это делалось для моего собственного благосостояния. И вознаграждал это деньгами.

Это деньги, которые он собирал, являлись гарантией обеспечения будущего. Они помогали ему изучать принципы работы государственного устройства. В дальнейшем это помогло ему легко понять все принципы, организации государств. Он учился правильно обращаться с этими деньгами и — поскольку был так воспитан и образован — стремился творить на них добро. Если бы он тратил их на сласти, они скоро исчезали бы, и он не получал бы от этого никакого реального удовольствия. Вместо этого он хранил эти деньги до тех пор, пока их не накапливалось столько, чтобы купить что-то очень полезное. Это мы всегда одобряли и даже тайно добавляли ему недостающую сумму, часто незаметно направляя его внимание к тому, что действительно будет полезно и долговечно. Порой он дарил купленное какому-то другому ребёнку, тем самым заслуживая благодарность со стороны детей и любовь со стороны родителей.

Когда бы у наших соседей ни случалась какая-нибудь беда, мы всегда помогали им в силу наших возможностей, и никогда не отвергали тех трёх, шести, девяти пфеннигов, которые отдавал нам в таких случаях Карл. Наоборот, мы принимали их с искренней благодарностью во имя несчастных и посылали их в помощь, несмотря на то, что обстоятельства требовали не этих жалких грошей. Его 8-12 пенсов, пожертвованные на орган прикладывались равноценной лептой к моим двадцати талерам, и я объяснял ему, что он дал ничуть не меньше, чем я, отсылая к блестящим словам Христа о полушке бедной вдовы (Марк 12,42–44), которые он давно уже знал по библейским историям.

Если, тем не менее, при отлично исполненной работе он как-то согрешил против высшей морали, то денег Карл не получал. При небольших прегрешениях я обычно говорил так:

— Если завтра ты будешь так же усерден, как сегодня, и в то же время будешь вести себя хорошо, то получишь и сегодняшнюю часть награды.

Обычно он сам был себе самым строгим судьей. Он никогда не был расстроен наказанием, но скорее огорчен своим неправильным поступком, а также тем беспокойством, которое он причинил нам, потерей нашей любви и уважения Всевышнего.

Очень часто он сам выносил себе приговор:

— Нет, я ничего не могу получить сегодня, потому что я вёл себя неподобающим образом.

Один Бог знает, как трудно было мне, например, в случае совсем крошечного прегрешения не дать ему вообще ничего. Я лучше бы дал ему вдвое и расцеловал бы. Но я мужественно удерживался от слёз радости и спокойно говорил ему:

— Что поделаешь?! Но ничего страшного, завтра, мой мальчик ты должен вести себя лучше! — и все-таки целовал его.

Таким образом мы совершали множество добрых поступков, и я желаю всем родителям вести себя подобным образом во имя блага их детей и их самих.

Обычно, как только была закончена какая-нибудь серьёзная работа — например, полностью прочитана и переведена книга — мы с ним затягивали радостный гимн «Да здравствует Гедике или Якоб…» и т. д. Это было знаком для матери, которая, конечно, всегда была втайне от Карла информирована о том, что в этот день у нас будет праздник.

Для этих празднеств мать готовила для Карла его любимые кушанья, яблочный пирог, вафли с теплым пивом или даже омлет с винным соусом на ужин и т. д. Стол был празднично накрыт, но самой большой радостью было то, что я делился за столом его успехами, усердием, настойчивостью, прогрессом, возросшими умственными способностями, а также пересказом пройденной книги и предвкушением той новой, которая теперь за ней последует. Часто мать или близкие друзья, приглашенные к участию в торжестве самим Карлом, просили короля праздника рассказать что-либо из только что пройденной книги — и это тоже доставляло ему массу удовольствия.

В таких случаях никогда не была забыта и наша благодарность Господу за благополучие и здоровье, позволившие нам завершить этот труд, а мать ещё напоминала ему, чтобы он не забыл принести благодарность учителю за все неприятности, причиненные ему во время учебы.