Несмотря на то, что обезьянья печень от нее ускользнула, Королева Подводного царства благодаря заботливому вниманию и долговременному отдыху поправилась и снова смогла приступить к своим обязанностям и хорошо управлять Королевством. Новость о ее выздоровлении произвела бурную радость во всем Подводном царстве – все очнулись от слез, мрачного настроения и тишины, и пещеры огласились смехом, а ложа из губок зазвучали музыкой. У всех лица «стали белыми» [просветлели. – Прим. переводчика]. Барабаны, флейты и банджо, долго висевшие на коралловых ветвях, или раковины-коробки, были сняты с крючков или вытащены из хранилищ, и по ним весело стучали или на них весело бренчали с помощью hashi (хаси – медиатора) из слоновой кости. Прекрасные русалки Королевы возложили свои нежные пальцы на струны koto (кото – плоской арфы), и Королева снова слушала сладкие мелодии, в то время как разные мелкие рыбки-слуги и посудомойки на кухне постоянно били в цудзуми (маленькие барабаны через плечо) и колотили по тайко (большому барабану), а еще из этих помещений доносились громкие крики танцоров, когда те ударялись о разные предметы руками, ногами или головой.

Никто больше вслух не говорил ни об обезьяне, ни о черепахе, ни о медузе. Это считалось невежливым. Но парень-медуза, находясь в дальнем бассейне садов, слышал постоянно повторяющуюся фразу: «Реки Китая бегут в море, и он утонет в дожде».

На языке жителей Подводного царства слова «река», «кожа» (или покрытие), «Китай», «раковина», «дождь» и «медуза» означали одно и то же. То есть хор голосов твердил не что иное, как каламбур, шутку, которая означала: «Раковина медузы уплывает в море, и парень утонет в воде».

Но Королева не обращала внимания ни одно из этих музыкальных сочинений, хотя они доказывали, что у ее подданных есть чувство юмора и некоторый талант. Морской народ участвовал во множестве развлечений, однако Королева не присутствовала ни на одном из них, за исключением описанного ниже. И я также расскажу вам, как и почему она оказалась там зрителем.

Однажды поздним вечером Королева сидела в розовой гостиной, разбирая свои королевские мантии, так как она совершенно выздоровела и должна была выходить по вечерам. В комнате все было розовым, за исключением зелено-золотистой вазы, окрашенной губками, и шлейфа из стеклянной нити. Здесь также находилась очень красивая скальная горка, сделанная из пирамиды пемзы, наполненной выпуклыми розочками живых морских анемонов алого, оранжевого, серого и черного цветов, которые были обучены складываться в зонтик или расцветать, как хризантемы, в определенные часы дня или когда их касаются, то есть вести себя, как ночные чувствительные растения.

Вся мебель и все полочки были розовыми. На полу лежали циновки, сплетенные из полосок перламутра, окаймленных по бокам розовыми кораллами. Потолок состоял из редчайших розовых раковин, обработанных так, чтобы они имели форму цветов и квадратов. Стены украшал тот же материал, который здесь сложился в картинки из морской жизни, драгоценности, а также узоры, как на черепашьем панцире. На tokonoma (токонома́), или приподнятом помосте, стоял букет из морских водорослей невероятных цветов, а в углу располагался открытый шкафчик, где хранились некоторые из личных сокровищ Королевы, таких, как тиара, похожая на плетеные хрустальные нити (Euplectella) [стеклянная губка. – Прим. переводчика], коробочка с зеркалом и несессер для письменных принадлежностей, сделанный из цельного куска розового коралла. А самой драгоценной вещью была ширма из восьми отделений, на которой изображались дворец и тронный зал Риу Киу, визит Тоды и выход Королевы со знатью и вельможами, сопровождавшими смелого лучника, когда он, прощаясь, собирался вернуться на землю. Королева села на сияющий подоконник широкого окна, выходящего в ее сады, а у ее ног устроились две служанки. Звуки музыки, доносящиеся из коралловых пещер и хрустальных гротов, достигли ее ушей.

– O medzurashi gozarimasu! (О медзураси гозаримасу! – «Как прекрасно!») – воскликнула Королева чуть громче обычного. – Что за странная музыка? Это не гитара, не хлопки, не маленький барабан – и это не пение. Похоже на все сразу. Послушайте! Кажется, будто множество инструментов аккомпанируют большому хору голосов.

Как верно сказано! Это была самая удивительная музыка, которую когда-либо слышали в Риу Киу; хотя, по правде сказать, голоса не пели совершенно в унисон, все было очень красиво. Стало понятно, что звуки доносятся из особняка Лорда Каракатицы, придворного врача. Любопытство Королевы все возрастало.

– Я пойду и посмотрю, что происходит, – сказал она, поднимаясь. Однако, опомнившись, воскликнула: – О нет, мне не подобает появляться на публике в такой поздний час, да и в особняк Лорда Каракатицы я не могу войти без свиты. Нет, это для меня не годится, это ниже моего достоинства, – сказала Ее Величество самой себе и подошла к анемонам, чтобы коснуться их. Девушки-служанки, обмахивающие ее веерами, заметили, что их госпожа покраснела от волнения, и страшно испугались.

Любопытство пересилило придворный этикет, и Королева вышла из дворца в сопровождении всего лишь двух служанок, которые плыли над ее головой и обмахивали ее веерами, сделанными из плавников белой акулы и снабженными длинными жемчужными ручками.

«Вообще-то, – подумала она, – концерт, возможно, проходит снаружи дома, в саду. Если так, то я посмотрю его с большой зеленой скалы, нависающей сверху, а моему господину Кай Риу не нужно и знать об этом».

Королева проплыла над гравиевой дорожкой своего сада – и вместо того, чтобы пойти по прямой, широкой дороге, мощенной белым коралловым камнем, предпочла направиться по обходному пути с подстриженными кораллами. Звуки барабанов и голоса становились все громче, пока она добиралась до вершины зеленой скалы, расположенной позади сада Лорда Каракатицы. Здесь ее взору открылось целое представление. Оно было таким забавным, что Королева при виде столь комичного зрелища с трудом удержалась от того, чтобы не упасть и не забиться в истерике, и от души расхохоталась. Она совершенно забыла о своем достоинстве и смеялась так, что у нее по щекам текли слезы. Она так боялась закричать, что чуть было не задохнулась от того, что зажимала рот рукавом, в то время как ее встревоженные русалки хотя и не оказали своими действиями ничего, кроме дружеской поддержки, все же хлопали госпожу по спине, стараясь восстановить ее дыхание.

Там, на вершине большой скалы, покрытой усоногими рачками, на огромной подушке из губок сидел Лорд Каракатица и играл сразу на трех музыкальных инструментах. Его большая испещренная бородавками голова, возвышающаяся на шесть футов как огромный перевернутый мешок, склонилась вперед, дабы ее обладатель мог прочитать ноты из нотной книги, которая освещалась восковой свечой, зажатой усиками колючего лобстера, терпеливо держащего ее. Из шести мясистых рук одна – длинная, словно хобот слона, – водила пальцами по страницам нотной книги. Две другие использовались для игры на гитаре: одна – чтобы зажимать струны или дергать за них, а другая – чтобы держать костяной медиатор и перебирать им струны. Цудзуми (маленький двойной барабан) находился между плечом и шеей Каракатицы, в то время как еще одна рука, скрученная в пучок, словно кулак, колотила по инструменту. Ниже тоже располагался барабан – большой бас-барабан, вмонтированный в рамку, и своей задней ногой – или рукой Лорд сжимал тяжелую барабанную колотушку, которой производил если не музыку, то хотя бы страшный шум. Голова старины Каракатицы подпрыгивала, а все шесть щупалец-конечностей пребывали в движении, его бегающие голубые глазки время от времени заглядывали в ноты, а рот, похожий на хобот слона, выдувал песню, которая состояла из каламбуров по поводу черепашек, обезьян, медуз, печени и раковины, хотя реальный смысл слов был совершенно другим.

Все это время перед Лордом Каракатицей сидел лобстер, держащий светильник, как это делают kurombo (куромбо), то есть черные фигуры, которые стоят со свечами в длинных подсвечниках на сцене в театре, чтобы люди могли видеть лица актеров.

Но самой забавной частью представления была публика – или, вернее, оркестр. Вряд ли эту публику можно было назвать слушателями, поскольку все они тоже выступали. Слева находилась мощная краснолицая рыба тай; она широко открывала жабры и пела во весь голос, то есть изо всех сил, отбивая ритм широкими плавниками. Сразу за ее спиной расположился маленький пескарек – сам по себе молчаливый и невероятно забавный, с голубым плоским веером; не взяв высокую ноту, он с позором провалился. Еще дальше, справа, держалась длинноносая морская щука, которая пела контральто и гордилась своими стройными формами; в плавнике она зажала новомодный складной веер. На переднем плане квакала большая жирная лягушка с выпученными глазами; она всем заправляла и дирижировала хором, хлопая перепончатыми пальцами и демонстрируя пугающую пустоту широко открытого рта. За ней находилась статная и важная макрель, которая была шокирована всей этой ситуацией и сидела молча, отказываясь участвовать в таком безобразии. Справа у плавника макрели пищала плоскоголовая рыба фугу, дерзко подмигивая при этом официанткам, разносившим закуски; дело в том, что она очень хотела пить после столь энергичных вокальных упражнений. Фугу была весьма тщеславной и всегда кокетливо крутилась у крючков рыбаков, которые любили ее за необыкновенный вкус, однако мясо ее было ядовитым.

«Как странно, что люди не перестают забрасывать удочку, чтобы поймать эту дерзкую уродину, ведь она травит их», – постоянно повторяла макрель.

А за сельдью, которая одним глазом смотрела на Лорда Каракатицу, а другим – на появляющиеся закуски, расположился скат. Справедливости ради надо сказать, что все правое крыло оркестра было изрядно деморализовано запахом дымящегося чая и закусок, которые должны были вот-вот подавать. Китайский трионикс (или мягкотелая черепаха с носом вроде птичьего клюва), хотя и продолжая петь, невежливо отвернулся от Лорда Каракатицы и встал спиной к лягушке, выполняющей функции регента хора. Неприглядная присоска, раздувшаяся от жира, продолжала петь с хором и притворялась, что не замечает официантки с подносом и чашкой. В действительности Мадам Присоска считала весьма вульгарным проявлять явное желание отведать вина и пирожных.

Если честно, то концерт очень затянулся, все устали и были не прочь чем-нибудь закусить или что-нибудь выпить.

Внезапно музыка оборвалась, и протяжный удар по барабану ознаменовал ее конец. Лорд Каракатица опрокинул пинком инструмент, опустил гитару, а потом убрал ее в специальный ящик. Затем он на всех своих шести конечностях проскользнул к закускам и страшно развлек всю компанию, стоя на голове и крутя над ней шестью щупальцами.

На сей раз мисс Макрель испытала такой шок, что, прикрывшись веером, прошептала морской щуке:

– Совершенно недостойное поведение. Что сказала бы Королева, если бы увидела это?

Она и не знала, что Королева смотрит на них сверху.

Затем все уселись на свои хвосты, подпершись плавниками, и начали энергично махать веерами, чтобы охладиться. Лобстер выдрал свечу из подсвечника, съел ее и, вытерев усы, присоединился к компании.

Из напитков подали сладкое и прозрачное саке (рисовую водку), чай и морс из цветов сакуры. Среди закусок были хрустящие пирожные, яичные лепешки, вареный рис, редька дайкон, макарони, корень лотоса, таро, а на гарнир – горки мотыльков, червей, жуков и все виды наживки для мелочи – мелкой рыбешки, которая должна была есть за вторым столом. Слуги Лорда Каракатицы разносили и наливали чай. Это были очень забавные зеленные kappa (каппа), или наполовину обезьяны, наполовину черепахи, с желтыми глазами, напоминающими лягушачьи, с обезьяньими руками, с собранными в пучок волосами, с жабьим ртом от уха до уха. Бедные создания! Но они были очень счастливы, потому что знали: хоть они и выглядят как обезьяны, их печень не годится для медицинских целей.

Королева не стала ждать окончания праздника, но она вдоволь насмеялась, вернулась во дворец и отправилась спать.

Взяв в каждое щупальце по чашке вареного риса, в то время как мисс Макрель окончательно решила, что хозяин вечеринки – omeshi gurai (омеси гурай – «рисовый обжора»), и выпив за целую стаю рыб, Лорд Каракатица пошел домой, свернулся в шарик и уснул. На следующее утро он встал с головной болью.