На одном из холмов, возвышающихся над небесно-голубым зеркалом озера Би́ва, стоит древний монастырь Мии-дэра (Ондзё-дзи), основанный 1200 лет тому назад благочестивым Микадо Тенчи.

Близ входа на помосте, сделанном из самой прочной древесины, находится бронзовый колокол пяти с половиной футов (1,67 м) в высоту. На нем нет никаких надписей, которые так часто встречаются на японских колоколах, и хотя сейчас его поверхность покрыта царапинами, когда-то он блестел как зеркало. С этим старинным колоколом, к которому приходят тысячи людей из всех частей Японии, чтобы с удивлением взглянуть на него, связано много историй.

Бо́нзы утверждают, что более двух тысяч лет назад колокол висел в храме Гихон Шоуа в Индии, который построил Будда. После его смерти он перешел во владение Короля-Дракона из Подводного мира. Когда герой Тода-лучник застрелил врага королевы Подземного мира, она наградила его многими сокровищами, среди которых был и огромный колокол; ее волей он был перенесен на берег озера. Однако Тода не мог забрать его – и потому подарил его монахам в Мии-дэре. Потребовались невероятные усилия, чтобы перенести колокол на вершину холма и подвесить его в колокольне, где бы он мог ежедневно звонить, оповещая об утренней службе и молитве и разливая прекрасную мелодию над озером и склонами холмов.

У буддистов существовало правило, согласно которому женщинам не разрешалось подниматься на холм или входить в монастырь Мии-дэра. В сознании бо́нз женщины и порок шли рука об руку. Отсюда и такой запрет.

Известная красавица из Киото, услышав о невероятно гладком колоколе, решила, несмотря на закон относительно женщин, подняться на холм, дабы уложить волосы и попудрить лицо, глядя в зеркальную поверхность колокола.

Выбрав час, когда, по ее сведениям, монахи слишком заняты изучением священных свитков, чтобы заметить ее, она поднялась на холм и вошла в колокольню. На гладкой поверхности отражались ее горящие глаза, порозовевшие от подъема щеки с задорными ямочками и вся ее фигура – так же, как в ее собственном серебряном зеркале, перед которым она сидела каждый день. Очарованная не только красотой отражения, но и его размерами, она вытянула руку вперед и, коснувшись чудесного предмета кончиками пальцев, вслух помолилась о том, чтобы она имела такое же блестящее и такое же большое зеркало.

Но колокол был возмущен неуважительным прикосновением женщины, и холодный металл втянулся внутрь, оставив вмятину и испортив тем самым поверхность. С этого времени колокол начал постепенно терять свою гладкость и блеск, сначала сделавшись тусклым, а потом и вовсе темным, как другие колокола.

Когда Бэнкэй был монахом, им владело огромное желание украсть этот колокол и повесить его в Хийсэн. Поэтому однажды ночью он подошел к холму Мии-дэра, осторожно вскарабкался наверх к колокольне и снял колокол с большого железного крюка, на котором тот висел. Как он спустил колокол с горы – это сейчас неизвестно.

Если бы Бэнкэй покатил его вниз, монахи Мии-деры услышали бы, как колокол ударяется о камни. Он не мог и унести колокол на руках, потому что тот был слишком велик в обхвате (4,8 м), чтобы можно было вот так взять его и держать. Нельзя представить, что он надел его на голову, как ставят свечу в подсвечник, потому что тогда он не смог бы видеть, куда идет.

Итак, забравшись в колокольню, он вытащил железный поперечник, подвесил на него колокол, положил балку на плечи и понес его, как tembimbo (тембимбо), то есть как коромысло.

Следующей проблемой было удержать баланс, ведь для равновесия с колоколом на другую сторону балки он мог повесить только фонарь. Как же невероятно трудно было ему нести этот груз в Хийсэн, расположенный на расстоянии шести-семи миль. Такая вот попытка «уравновесить бронзовый колокол бумажным фонариком».

Делая эту работу, он пыхтел, отдувался и потел, а еще и проголодался, как барсук, но в конце концов ему удалось подвесить драгоценный предмет в колокольне Хийсэна.

Друзья Бэнкэя, тоже священники, несмотря на ночное время, встали с постели и поздравили его. Они восхищались его смелостью, силой и хотели ударить в колокол, дабы показать свою радость.

– Нет, я не подниму молоток и не извлеку ни единого звона, пока вы не сварите мне суп. Я ужасно голоден, – сказал Бэнкэй, присел на крестовину колокольни и вытер пот со лба капюшоном.

Тогда священники достали железный суповой котел (1,5 м в диаметре), разожгли очаг, сварили много супа и подали его Бэнкэю. Сильный монах жадно глотал горячий суп – миску за миской, – пока не опустошил котел.

– Сейчас, – сказал он, – можете звонить в колокол.

Пять-шесть молодых бо́нз поднялись на помост и схватились за веревку, которая удерживала большое бревно, свисающее с крыши. Обычно в колокол били так: отводили назад на несколько метров бревно и отпускали веревку, удерживая бревно так, чтобы оно сильно не отскакивало после удара.

При первом ударе колокол задрожал и издал очень печальный и торжественный звук, который, затихая вдали, превращался в отчетливое бормотание:

– Я хочу назад в Мии-дэру, я хочу назад в Мии-дэру, я хочу на-а-а-а-зад в М-и-и-дэ-ру-у-у-у-у.

– Naru hodo (Нару ходо), – сказали священники. – Какой странный колокол. Хочет назад. Недоволен тем, как мы звоним.

– А! Я знаю, в чем дело, – сказал пожилой настоятель. – Его нужно сбрызнуть святой водой Хийсэна. И тогда он будет счастлив находиться у нас. Хо! Пусть слуга принесет раковину из глубин моря, полную святой воды.

И вот принесли чисто-белую раковину со святой водой, а вместе с ней и кисть святого человека. Окунув ее в воду, настоятель окропил колокол изнутри и снаружи.

– Посвящаю тебя, о колокол Хийсэну. А сейчас бейте, – произнес он, обращаясь к звонарям.

И снова молодые люди взобрались на помост, далеко назад отвели бревно и отпустили его.

– М-м-м-ми-ми-дэ-дэ-ра-ра йе-э-э-э-ко-о-о-о-о (Miidera ye ko – «Я хочу назад в Мии-дэру»), – тоскуя о доме, простонал колокол.

Тогда разгневанный Бэнкэй бросился к веревке, которую держали монахи, схватил ее, напряг все свои мышцы, отвел бревно настолько далеко, насколько это было возможно, и затем отпустил его с такой силой, что оно могло бы разбить колокол. И в то же мгновенье в уши ударил сильный, как буря, звук, но, затихая, колокол снова взмолился:

– Мии-дэра-ми-ми-дэ-дэ-ра-а-а йе-э-э-ко-о-о-о-о. Я хочу назад в Мии-дэру, – рыдал колокол.

Когда бы в колокол ни звонили – утром, днем или ночью, – он выводил все те же слова. Не важно, когда в него били, кто это делал и с силой ли, тихо ли, – колокол гудел одинаково, будто плача: «Я хочу назад в Мии-дэру, я хочу назад в Мии-дэру».

Наконец Бэнкэй, придя в ярость, снял колокол с подвеса, взвалил на плечи балку и понес его обратно. Он донес колокол до вершины Хийсэна, поставил его на землю и пнул так, что тот скатился вниз, в долину, ведущую к Мии-дэре, а затем оставил его там. Бо́нзы Мии-дэры снова повесили его на место. С того времени колокол совершенно изменил свое звучание и теперь подобен остальным колоколам и по звуку, и по поведению.