Рудольф ушёл — я остался у стены. Из-за стены тянуло дымом: в таверне через улицу готовили ужин для тех, кто ужинал на свободе. Я прислонился затылком к тёплому камню и закрыл глаза. «Ни с кем не делись бесплатно». Рудольф дал мне дельный совет. Похоже, о том, что я левша, он узнал ещё на корабле. Видел, как я ел хлеб в трюме, какой рукой брал ковш с водой — я чаще использовал левую руку: с первого дня этой новой жизни.

Рудольф это заметил. Он — торговец, привык замечать чужие привычки. Охранник, который следит за мной каждый день, тоже заметит. Как и ветеран за ужином. Увидит и повар, который много болтает. Левша-сюрприз сработает один раз. В первом бою мой противник выйдет против правши. Будет ждать от меня удар справа. Получит слева. Во втором бою такая хитрость не факт что сработает.

Через двадцать четыре дня будет мунус. Рудольф сообщил об этом ещё шесть дней назад. Мой первый бой скоро, а боец из меня… Многому ли я научился за десять дней тренировок? Сырая стойка, рваная серия, ни одного спарринга. Выйду против человека, который уже дрался на арене. Единственное моё возможное преимущество — это неожиданная атака слева. Надежда в первом бою только на неё.

Потом мои навыки бойца подрастут. Потом можно будет побеждать леворукой техникой. Как это делает тот же Корв (Ворон). Но первый бой уже через двадцать четыре дня. Отработанной техники к тому времени ещё не будет. А сюрприз с левой рукой сработает, только если останется в секрете до моего первого выхода на арену. Его мало только натренировать. Его необходимо ещё и прятать.

Надо ложку и ковш брать правой рукой. Хлеб есть — правой. Выглядеть для всех правшой. Я открыл глаза. Уставился на полосу заката и прикинул: сегодня утром я бил левой девять ударов подряд, прежде чем разум дёрнул руку вправо. Девять. В бою это секунд пятнадцать, может, двадцать. Если за двадцать секунд я не закончу бой, то противник увидит рывок, поймёт, откуда пришёл удар, и подстроится.

Секрет будет потрачен.

Второго шанса он мне не даст.

За пятнадцать секунд бой не закончишь. Серия должна быть гораздо длиннее. Насколько — покажут спарринги. Пока моя задача проста: каждое утро прибавлять к вчерашнему хотя бы один чистый удар левой рукой. И следить за руками весь день. Двадцать минут до рассвета — всё, что у меня есть. Потому что днём я тренируюсь правой на глазах у всех. Добавить время нельзя. Можно убрать то, что занятия тормозит.

Тормозил мои тренировки доворот. Бранд показал мне серию ударов пять дней назад: замах, диагональ, доворот корпуса, обратный удар снизу. С тех пор я отрабатывал её ежедневно. Правой рукой бил при всех — эта серия шла относительно нормально. Левой рукой я работал только по утрам — та серия ломалась на третьем движении. Замах и диагональ проходили чисто: рука вела вдоль одной оси, разум при этом молчал.

На довороте корпус разворачивался, и на долю секунды тело зависало между двумя положениями. Нейтральная точка. Именно здесь привычки правши брали верх: разум тянул руку вправо, пытался закончить серию с привычной стороны. Поэтому левая рука запаздывала. Удар уходил вкось. Девять чистых ударов утром — это две полные серии и один замах третьей. На третьем довороте левая пока сбивалась с ритма.

Каждое утро — на третьем. Если смогу проходить эту точку без рывка — серия удлинится. Если…

Я покачал головой. Отметил, что полоса заката на небе уже угасала. Я встал, отряхнул тунику и пошёл в камеру.

* * *

Камера встретила меня теплом: её стены за день нагрелись и отдавали его медленно, экономно. Пахло соломой и тёплым камнем.

Дакс уже лежал на тюфяке. Отвернулся лицом к стене, прижимал кулак к груди. Не спал: дыхание частое, неглубокое.

Я сел на тюфяк, стянул сандалии, лёг.

Полоска окна под потолком ещё светилась. Закат рисовал на противоположной от окна стене тусклый красноватый прямоугольник.

Я следил за этим прямоугольником с тюфяка. Прямоугольник темнел, сужался. Со двора всё реже доносились голоса: бойцы расходились по камерам.

Охранник прошёл по коридору — я узнал его шаги. Услышал скрежет засова на соседней камере. Потом дерево чиркнуло по пазу и на нашей двери.

Прямоугольник света погас. Дыхание Дакса замедлилось. Оно стало спокойным, глубоким. Шнурок скрипнул — пальцы Дакса разжались во сне.

Я подсчитал его вдохи. На двенадцатом убедился: спит.

Встал.

Упёрся ладонями в стену и начал доворот: без меча — поворот корпуса, как при ударе. Левое плечо вперёд, правое назад. Поворот, фиксация.

Без рукояти в ладони движение шло будто бы проще. На довороте тело легко проходило нейтральную точку — ту, на которой утром левая рука каждый раз дёргалась.

Здесь рука вела себя послушно. Разуму нечего было перехватывать: в ладони пустота. Рефлекс правши срабатывал на рукоять меча — без рукояти он молчал.

Я отметил это на шестом повторении и продолжил считать. Десять. Двадцать. Корпус проходил нейтральную точку чисто, раз за разом. Тридцать.

На тридцать первом Дакс шевельнулся. Я замер. Дакс вздохнул, повернулся на другой бок. Шнурок в его руке снова скрипнул. Дыхание Дакса выровнялось.

Я продолжил, медленнее. Сорок. Пятьдесят.

Всё. Лёг.

Завтра утром — та же серия, но уже с мечом. Траектория движений прежняя. Переменная одна: рукоять меча — остальное сегодня отработано.

Из-за стены людуса доносился смех — таверна ещё гуляла. Мне эти звуки не мешали. В прошлой жизни я часто засыпал под звуки полицейских сериалов.

Закрыл глаза.

* * *

На рассвете я вышел во двор сразу, как только охранник отодвинул на двери нашей камеры засов. Небо за восточной стеной едва посветлело. Песок под ногами холодный: остыл за ночь. Из пекарни за углом тянуло запахом свежего хлеба — пекарь начинал работу раньше, чем просыпался людус. Тихо. Ни шагов, ни голосов — только далёкий и едва различимый скрип колеса повозки за воротами.

Я снял со стойки деревянный меч. Сжал его рукоять в левой руке. Рукоять легла в ладонь плотно: мозоли за десять дней притёрлись к её форме. Древесина рукояти поначалу была холодной, но ладонь согрела его за десяток секунд. Рукоять. Вчера ночью мои руки были пустыми, и пятьдесят доворотов прошли без единого рывка. Сейчас в ладони снова рукоять меча. Переменная вернулась. Пора проверить мои успехи.

Палус. Удар. Доворот корпуса — первый в серии. Левая рука прошла нейтральную точку чисто. Четвёртый удар, пятый, шестой. Седьмой — и второй доворот. Тоже чисто. Получилось легче, чем вчера: корпус проходил разворот по траектории, выученной ночью в камере у стены. Восьмой удар. Над восточной стеной полоса рассвета стала шире. Девятый — мой вчерашний потолок. Я стиснул зубы. Десятый… чисто.

Одиннадцатый — за ним сразу третий доворот. Плечи развернулись, рука пошла по дуге. Разум всё же дёрнул тело вправо, пусть и едва ощутимо. Доворот тела завершился. Двенадцатый удар — снизу. Чисто. На тринадцатом ударе локоть ушёл вправо. Удар получился корявым и неуверенным. Я опустил меч. Выдохнул. Двенадцать чистых ударов. Это три полные серии. Вчера было только девять ударов. Позавчера — восемь.

Прибавка по одному удару в день — это линейная прогрессия. Три дополнительных удара за ночь — это уже резкий скачок умения. В чём разница? Я сегодня проделал ещё одну серию, целиком, потому что вчера ночью отработал в ней слабое звено. Вчера в моей руке не было рукояти меча — она не отвлекала при довороте. Утром рукоять вернулась — и доворот прошёл чище: мышцы за ночь запомнили правильную траекторию.

Рефлекс правши ещё срабатывал — на третьем довороте я его почувствовал, но он был слабее. Завтра ночью сделаю ещё пятьдесят доворотов. Послезавтра утром привычки правши ещё немного ослабнут. Я перекинул меч в правую руку. Ударил по палусу — сильно, резко. Со стороны крайнего палуса уже раздались звуки ударов. Это во дворе у палусов появился Ворон. Отработка моих леворуких ударов на сегодня завершена.

Задача на день: ковш беру только правой рукой. Хлеб и ложку — тоже правой. Мечом по палусу бью справа.

Ничем не выделяясь в ряду праворуких тиронов.

* * *

После завтрака — снова занятия у палуса. Отрабатывал показанную Брандом серию ударов правой рукой: замах, диагональ, доворот, обратный удар снизу. Десять дней отработки одной и той же серии. Но она по-прежнему шла с ошибками. Бранд вчера поправил мне локоть дважды за тренировку.

Перерыв на воду. Я пил у колодца и смотрел на двор. Наблюдал за тем, как Дакс бил палус через два столба от моего. Он наносил удары размашисто — делал ставку на силу. Удары ложились в ладонь от центра: то влево, то вправо. Двадцать ударов — перерыв, опустил руки на колени, тяжело дышит. Снова двадцать ударов.

Я смотрел на Дакса и видел в нём себя. Десять дней тренировок — это ничтожный срок. За такое время из неумёхи даже средним бойцом не станешь. Я двигался сейчас примерно так же, как Дакс: те же неуклюжие замахи, тот же расход сил впустую. Со стороны это хорошо видно. Это я помнил ещё по занятиям боксом.

Дакс заводил в сторону правое плечо задолго до удара. На ринге тренер Кравцов называл это «телеграфировать» — показывать противнику, куда пойдёт удар, раньше, чем ударишь. Боксёр, который телеграфировал — почти всегда проигрывал: противник его намерения прочитывал, проводил встречный удар.

Дакс телеграфировал каждый замах. Я, скорее всего, делал то же самое. Сам такое не поймёшь. Тут нужен тренер или зеркало. Сегодня Дакс был моим зеркалом. Я поставил ковш на камень и отметил для себя: следи за плечом на замахе. Если оно уходит раньше руки — значит, я тоже телеграфирую.

Бранд, возможно, уже это видел, ног молчал. Значит, я пока не дорос до этой поправки. Бранд. Я проследил за ним взглядом: он шёл вдоль палусов. Его шагов на песке не слышно — Бранд появлялся рядом неслышно. Бранд остановился у столба Дакса, замер. Наблюдал за ударами Дакса секунду, вторую…

Развернулся и пошёл к следующему бойцу. Не обронил ни слова, не дал указание Даксу даже жестом. Мне его поведение показалось странным. Мне Бранд давал по несколько поправок за тренировку. Подходил, показывал, ждал — и уходил только тогда, когда видел, что я понял его указания.

Я вернулся к палусу. Поднял меч, начал серию. Всё ещё представлял плечо Дакса, которое буквально кричало о замахе. Если я телеграфирую так же — противник прочитает каждый мой удар. Это значило: мало ударить левой. Надо ударить левой рукой так, чтобы этот удар стал для противника неожиданным.

Получается, что скрытая левая удваивала преимущество: противник будет следить за правым плечом, ждать замах справа. На левое плечо он почти не смотрит — оно для него щитовое. Удар оттуда — без телеграммы. На ринге меня восемь лет учили: «Читай чужие телеграммы». Здесь я мог сделать так, чтобы мою телеграмму читать было незачем.

В скрытой левой два преимущества: я читаю намерения противника, а он не читает мои — настоящие.

Удар, доворот. Я снова взглянул на Дакса. Замах, диагональ…

Ладонь проскользнула по рукояти. Деревянное ребро проскользнуло у основания большого пальца — именно туда, где между старыми мозолями тянулась полоска непокрытой мозолями кожи. После вчерашних терм кожа там размягчилась. Десять серий — десять доворотов, десять ударов ребром в одну точку…

Пока следил за хватом, кожа не страдала от трения. Стоило отвлечься — хватка ослабла, рукоять провернулась в мокрой ладони, и ребро рассекло размягчённую кожу наискось. Кровь потекла по рукояти. По пальцам. Закапала на песок. Бранд уже стоял рядом. Посмотрел на кровь. Выдернул у меня из руки меч.

Произнёс:

— Valetudinarium.

Я уже знал это слово. Лазарет. Бранд кивнул в сторону восточного крыла и понёс окровавленный меч к стойке. Я пошёл через двор. Кровь капала с моих пальцев на утоптанную землю. В моём времени — ладонь можно было лишь промыть, залить перекисью и забыть о ране через день.

Грязная рукоять меча: чужой пот, въевшийся в древесину. Песок. Во всём этом бессчётное количество микробов. Перекиси водорода в моём распоряжении не будет ещё примерно две тысячи лет. Заражение крови в мире без антибиотиков — это не просто осложнение, это почти смертельный приговор.

Я ускорил шаг. Прошёл мимо Дакса. Тот остановился, посмотрел на мою руку, на кровь на песке. Открыл, было, рот, будто захотел меня о чём-то спросить. Но передумал. Нахмурился, сжал в руке рукоять деревянного меча. Дакс повернулся лицом к палусу и замахнулся — продолжил тренировку.

* * *

В лазарете ещё у порога я почувствовал запахи уксуса и мёда. После сухого жара во дворе прохлада каменных стен лазарета мне показалась особенно приятной. Я скользнул взглядом по висевшим под потолком пучкам трав по глиняные амфоркам на полках. Посмотрел на стоявшую у стола женщину. Хлоя. Это имя я узнал от Рудольфа. Хлоя почувствовала мой взгляд или услышала мои шаги — обернулась. Увидела кровь. Кивнула на стул: садись.

Я сел. Хлоя взяла мою правую ладонь, развернула ладонью вверх. Её пальцы сухие, тёплые. Хлоя нахмурилась. Я тоже взглянул на рану — та шла от основания большого пальца наискось к центру ладони — длинная, с рваными краями. Хлоя плеснула на неё уксусом. В ране защипало. Я стиснул зубы, вцепился свободной рукой в край скамьи. Хлоя нанесла мёд на полоску льна, прижала её к ране и обмотала ладонь.

Я следил за её руками. Ни перчаток, ни пинцета, ни шовного материала. Уксус вместо антисептика, мёд вместо мази, лён вместо бинта. Вся совремнная фармацевтика помещалась у Хлои на одной полке. Движения рук Хлои уверенные, отработанные на сотнях обработанных ран. Я невольно подумал, что там, в будущем, у Хлои наверняка был бы канал в интернете, где она рассказывала бы о перевязках и травяных отварах.

— Dolet?

Тёмная прядь выбилась у Хлои из-за уха, качнулась. Мне показалось, что от волос Хлои пахло теми же травами, что сушились сейчас под потолком. Я поймал себя на том, что задержал дыхание.

— Tolero.

Три дня назад Хлоя пересекла двор и остановилась у стены, чтобы обработать ветерану ссадину на плече. Тогда она задала этот же вопрос. Ветеран ответил ей коротко, прервав разговор с соседом. Я стоял тогда у соседнего палуса и запомнил: и вопрос, и ответ — всё это на латыни. Ветеран сказал что-то вроде «терпимо» или «выдержу». Хотя в точности перевода я по-прежнему сомневался.

Хлоя завершила обработку правой руки — потянулась к левой. Развернула руку ладонью вверх. Увидела: раны нет. Провела пальцем по мозолям — деловито, анимательно. Нашла едва заметную трещину на коже у основания пальцев, мазнула её мёдом. Она тут же отвернулась к полке. Я посмотрел на её спину. Тонкая талия, прямая осанка. Встал. Кивнул. Хлоя не обернулась.

Я вышел из лазарета и вернулся к палусам. Бранд стоял у крайнего палуса, разговаривал с Требонием. Я подошёл, продемонстрировал забинтованную руку. Бранд посмотрел на повязку. Потом на меня. Покачал головой. Взглянул на повязку и Требоний. Он повернулся к охраннику и произнёс одно слово — незнакомое, с ударением на второй слог. Охранник подошёл, жестом велел мне следовать за ним.

* * *

Здание оружейной я узнал ещё на подходе — единственное здание во дворе, где не было окон. Толстая дубовая дверь, обитая по краю широкими железными полосами. За ней хранили то, что здесь и сейчас ценилось дороже человеческой жизни. Сталь и бронза, которые находились в оружейной, ценились дороже людей не в последняя очередь потому, не гнили, не болели и не моги взбунтоваться.

Охранник дважды стукнул кулаком по двери, подождал. Изнутри заскрежетал засов — тяжёлый, судя по звуку. Дверь приоткрылась на ширину ладони. Из щели пахнуло запахами металла, кожи и масла — будто из кузницы, что находилась через две улицы от людуса. В проёме стоял старик — невысокий, ссутуленный, с непропорционально мощными для такого роста предплечьями.

Он посмотрел на охранника. На меня. На мои забинтованные руки. Пару секунд он размышлял, словно прикидывал, стоило ли нас впустить. Затем отступил от двери и указал мне рукой внутрь: заходи. Не произнёс ни слова. Отошёл в сторону. Я перешагну через порог. Старик закрыл дверь за моей спиной, задвинул засов (тяжёлый деревянный брус лежавший в железных скобах). Охранник остался снаружи.

Я обвёл комнату взглядом. Помещение без окон. Не такое большое, каким я его представлял, когда смотрел на оружейную со двора. Узкая жаровня с раскалёнными угольями у стены давала больше дыма, чем света. Масляная лампа на верстаке светила тоже не особенно ярко. На верстаке у стены комнаты лежал короткий нож и точильный брусок — старик, похоже, отложил их, когда услышал стук.

Вдоль трёх стен я увидел полки от пола до потолка. На них: расставленные под наклоном щиты, связки уже хорошо мне знакомых деревянных тренировочных мечей; дальше, на колышках — шлемы разных форм, поножи, наплечники. Заметил, что у дальней стены на крюках висели клинки — какие именно, я не понял: разглядел в полумраке лишь тусклый отблеск металла.

В музее моего времени такая комната находилась бы за стеклом с подсветкой — и экскурсовод рассказывал бы группе скучающих школьников о жизни римских гладиаторов. Артём не скучал бы. Он бы прижался носом к витрине и спросил, какой меч у ретиария, а какой у мирмиллона. Я бы ему отвечал. По субботам мы ходили в краеведческий — и он каждый раз тащил меня к витрине с оружием.

Стоп. Не сейчас. Стекла в этом музее нет.

Старик вернулся к верстаку, но не к ножу. Он взял с полки глиняную плошку с маслом (оливковым, судя по запаху) и тряпку. Подвёл меня к ряду щитов, прислонённых на полке к стене: семь или восемь, обтянутых кожей, потемневшей от старости и от частых прикосновений рук. Он окунул в масло тряпку, провёл ею по одному из щитов: круговым движением от края к центру.

Кожа под тряпкой потемнела на глазах: впитала масло за секунды. Сложил тряпку мне в правую руку. Вернулся к верстаку, поднял нож и брусок, продолжил прерванную работу. Я взялся за первый щит. Забинтованные пальцы правой плохо гнулись — тряпка выскальзывала. Левая справилась бы лучше. Но я не сменил руку. Потому что помнил: привычка держится на постоянстве.

Первые два щита я промаслил неровно. На одном щите масла оказалось слишком много, кожа на нём лоснилась и скользила под моими пальцами. На другой щит я нанёс мало масла: тряпка по нему шла с сухим скрипом. Только после обработки третьего щита я вычислил правильный подход к работе: наносил масло на кожу тонким слоем, втирал его круговыми движениями.

Я проверил качество своей работы: потёр кожу на щите большим пальцем. Кожа легко примялась — теперь не треснет. Обратил внимание, что щит обтянут кожей в два слоя: кожа поверх деревянной основы была схвачена по краю бронзовым ободом, приклёпанным к древесине через равные промежутки. Я провёл тряпкой по ободу. Заметил на нём царапины: глубокие. Присмотрелся.

Представил, как лезвие (меча?) скользнуло в этом месте по бронзе и оставило борозду. Отметил: край борозды неровный. Будто след остался после парирования сильного удара. Следующие три щита были исчерчены царапинами ещё сильнее. Один был с вмятиной на деревянной основе, словно удар прошёл сквозь обод и промял дерево на полпальца вглубь. Кожа поверх вмятины была стёрта до самой древесины.

Я отнёс два готовых щита на полку у противоположной стены. По дороге прошёлся вдоль стеллажа. Увидел деревянные мечи, связанные по три (такие же, какими мы каждое утро били палус). Рядом с ними лежали тренировочные мечи потяжелее, обмотанные полосками свинца. Дальше — иной арсенал: трезубец с потемневшим древком и аккуратно сложенная сеть со свинцовыми грузилами по краю.

За сетью я увидел на полке поножи — бронзовые, без рисунков. Там же нашёл наплечник из толстой кожи с бронзовой пластиной — он лежал на полке один, без пары. Левый. Для руки, которая держит сеть?

На верхней полке я обнаружил расставленные в ряд шлемы: четыре штуки. Первый шлем — лёгкий с решёткой на лице, открытый сверху. Второй — с широкими полями и гребнем, потяжелее первого. Третий шлем — с рыбьим плавником на макушке: он назывался мирмиллон (я видел такой на мозаике в Помпеях — тогда, в другой жизни).

Четвёртый шлем — закрытый: ни забрала, ни решётки. Гладкий бронзовый купол с двумя узкими прорезями для глаз. Ни гребня, ни перьев — ничего, за что могла бы зацепиться чужая сеть. Его форма выдавала расчёт изготовителей: за гладкую поверхность ничто не цепляется. Я взял четвёртый шлем обеими руками — он был тяжелее, чем казался. Я поднёс его к лицу, заглянул в прорези.

Внутри — темнота. Узкая полоска света, и больше ничего. Я почувствовал запах старой бронзы и чужого пота. Подумал о том, что мир за прорезями сжался для бойца до двух узких щелей. Периферийного зрения в таком шлеме нет. Звук для его носителя приглушён. Сомнительные достоинства. Я вернул шлем на полку.

Повертел головой. Увидел, что на дальней стене висели настоящие мечи: короткие, обоюдоострые, в грубых ножнах. Насчитал двенадцать штук. Сталь клинков под слоем масла почти не блестела. Я взглянул на мечи ближе. Один клинок короче остальных на палец, сточен многократной правкой. Я потянул его из ножен — наполовину, осторожно. Лезвие вышло беззвучно. Край заточен до матового блеска.

Я подержал меч в руке. Заметил стоявший у стены в трёх шагах от меня щит. На нём — вмятина в полпальца глубиной. Я представил, как появилась эта вмятина. На ринге я бил соперников в перчатках. Перчатка смягчала удар. Здесь у меня в руке будет сталь. Уже через двадцать три дня — мунус. Два человека встретятся на песке арены. У одного в руках меч и щит. У другого — тоже меч и щит. Один побеждает. Другой проигрывает.

Жив он будет или нет — решит толпа. Или тот человек, который заплатил за зрелище. Гонга не будет. Рефери не остановит бой. Угла с помощниками тоже не будет. Одним из тех двоих буду я. Восемь лет на ринге: перчатки, капа и понятные правила — ниже пояса нельзя, в затылок бить нельзя, лежачего трогать запрещено. Здесь — сталь в горло, сталь под рёбра, сталь в бедро, пока противник не упадёт.

Здесь я буду бить мечом по живому телу — и принимать парировать чужие удары… если сумею.

Я задвинул клинок в ножны: медленно.

На ринге я тренировался, чтобы просто побеждать. Здесь тренировки нужны, чтобы выживать.

Я вернулся к щитам. Не обработанными оставалось два. Я окунул тряпку в масло, отжал лишнее. Руки делали работу. Но мысли были далеко от этой оружейной. Я думал о том, что на ринге я никогда не думал о последствиях удара. Удар — это очки, это выигранный раунд, это шаг к победе. Здесь удар — это рана. Или даже сразу смерть. Чужая смерть или моя — это зависело от подготовки и от удачи.

Рассмотрел восьмой щит. Царапины на ободе: три борозды, параллельные, оставленные на примерно одном расстоянии друг от друга. Нанесли серию ударов? Последний щит, девятый, оказался почти без царапин — старый, но ухоженный. Масло на его кожу легло ровно. Я провёл большим пальцем: оценил качество проделанной мною работы. Кожа на щите продавилась мягко. Готово.

За верстаком по-прежнему мерно шоркал по стали брусок. Старик давно отложил нож — теперь он правил камнем поножь, зажав её в громоздких деревянных тисках. Лампа на верстаке коптила: масло почти выгорело, фитиль чадил. Я не заметил, сколько прошло времени. Я работал в оружейной час, может, два? Мышцы правой руки ныли — бинт потемнел от пота и масла, но кровь на нём не проступила. Хлоя перевязала хорошо.

Я составил последние щиты к стене, отнёс тряпку и плошку на полку. Вытер руки о тунику. Старик отложил напильник, встал, подошёл к щитам. Он провёл ладонью по коже одного из обработанных мною щитов — оценил мою работу. Кивнул. Указал мне на дверь. Тут же отвернулся и вернулся к верстаку. Чиркну камнем по клинку, ещё и ещё. Я подошёл к двери и отодвинул засов.

Дверь приоткрылась. Охранник заглянул в оружейную. За его спиной небо над двором уже окрасилось красками заката. Я подумал о том, что снаружи время шло быстрее, чем в комнате без окон. Охранник взглянул на старика. Пару секунд помедлил, потом всё же скомандовал мне: выходи. Двор встретил меня длинными тенями от палусов. И аппетитными запахами, которые шли с кухни.

У стены курился дымок — тлеющая трава, комаров разгоняли каждый вечер. Тироны сидели вдоль стены, разговаривали вполголоса — они уже отужинали. Я прошёл на кухню. Повар бросил на меня безразличный взгляд, зачерпнул из котла остывшую кашу, положил на край стола хлеб. Я торопливо поел: стоя, одной рукой (держал ложку в правой). Каша загустела и горчила — осталась с обеда.

Доел последним. Вышел во двор. Снова взглянул на яркие цвета заката, похожие на отблески пожара. Опустил взгляд, заметил сидевшего у стены Дакса. Дакс тоже любовался закатом. Выглядел уставшим. Я посмотрел на его руки — представил мозоли на его ладонях, оставленные рукоятями тренировочный мечей. Подумал, что через двадцать три дня Дакс возьмёт в руку уже настоящий меч. Как и я.