Дорога шла в холмы. Путеол тут уже не было слышно. Звучали шаги колонны пленников, скрипели сандалии, слышалось тяжёлое дыхание. Всё это звучало под аккомпанемент из птичьих голосов. Я шёл и чувствовал, как тело постепенно переключалось с шагов по качавшемуся полу трюма на ходьбу по «твёрдой» дороге. Смотрел под ноги.

Отметил, что туфовые плиты подогнаны плотно, швы между ними тонкие. Поперечный уклон к краям — дождевая вода уйдёт сама, без участия смотрителя. Сделано правильно. Я тоже строил дороги, доводилось. Асфальт, щебёночное основание. Нивелир, лазерный дальномер — вот мой инструментарий. Принцип один и тот же: отвести воду, не дать ей подмыть основание.

В Нижнем Тагиле у нас через три зимы на дорогах уже появились бы ямы. Эта дорога простоит ещё две тысячи лет. Я это точно знал.

Рудольф шёл рядом. То и дело потирал ноготь.

Местность менялась постепенно. Сначала были предместья: небольшие постройки у дороги, огороды за низкими стенами, пара мастерских с открытыми дверями. Я почувствовал запахи дыма, влажной глины и жареного лука из какого-то двора.

Потом начались поля. Жёлто-серые склоны, оливковые деревья выстроились стройным рядом вдоль дороги. Виднелись виноградники на пологих откосах. Лозы уже потемнели — конец лета, начало осени, скоро сбор урожая. Участки разделяли каменные стены, сделанные без раствора, на сухую: только подбор и укладка. Я рассматривал издали эти стены и прикидывал: лет пятьсот простоят. Может, больше — если местные жители не разберут их на строительные материалы.

Между полями тянулись оросительные канавы. Они шли поперёк склонов, с уклоном. Вода по ним текла туда, куда нужно, а не куда хотела. Кто-то давно это рассчитал — без помощи теодолита.

Дорога поднималась на холм. Колонна пленников замедлила ход. Охранник впереди шёл не торопясь. На гребне холма я оглянулся: Путеол уже не было видно. Только холмы, дорога и небо.

На дороге была жизнь. Навстречу нам проехала телега с амфорами, запряжённая парой волов. Потом ещё одна: с сеном. Потом появился торговец с мулом, навьюченным тюками. Мул шёл медленно, торговец брёл рядом с ним и бормотал себе под нос. На нас он даже не взглянул. Я сделал вывод, что колонна пленников здесь — обычное дело.

Рудольф посмотрел вперёд — туда, где дорога уходила за холм, — и сказал вполголоса:

— Миль восемнадцать топать осталось. К вечеру дойдём.

Восемнадцать римских миль, прикинул я — это около двадцати шести километров.

Спросил:

— Ты ходил этой дорогой раньше?

— Дважды, — ответил Рудольф. — С торговым обозом. До Капуи и обратно. Семь лет назад.

Я представил, как семь лет назад Рудольф шагал по этой дороге свободным человеком, с товаром. Сейчас он брёл тут с верёвкой через пояс, в партии пленников для аукциона рабов. Большая разница — особенно для него.

Двадцать шесть километров пешком — это шесть, может семь часов ходьбы. Удобство местных сандалий за неделю в трюме я не оценил. Примерно через час левая сандалия начала натирать. Пока терпимо. Верёвка через пояс — то же самое: мешает, но не слишком. Моё новое молодое тело адаптировалось к проблемам быстрее, чем я успевал это замечать.

Когда перевалили очередной холм, Рудольф заговорил.

— В Капуе три крупных людуса, — сказал он. — Людус Требония — третий по размеру. Средний по репутации. Флавий всегда вёз пленников к нему — Требоний брал пленников партиями, регулярно, без торга.

— Это хорошо или плохо?

— Хорошо.

Рудольф помолчал.

— Людус Требония не лучший, не самый богатый. Но в лучший людус нас и не возьмут. Туда обычно берут тех, кто уже умеет сражаться: опытных бойцов, иногда бывших солдат. Мы с тобой — простой товар с рынка, пока только заготовки бойцов. Людус Требония был бы для нас хорошим местом. Я слышал: там неплохой лекарь. И кормят там неплохо.

Рудольф покачал головой.

— При Флавии мы бы точно попали к Требонию, — сказал он. — Было бы хорошо. Но Флавий тут больше ни при чём. Требоний у Флавия был постоянным клиентом. Это я точно знаю: рассказывали. Марцелл…

Он покачал головой.

— Марцелл продаёт пленников туда, где платят больше прямо сейчас. Кому мы сейчас нужны больше? Такие, как мы…

Рудольф замолчал.

Я смахнул со лба капли пота. Шагал в ногу с другими пленниками. Верёвка через пояс. Солнце. Капуя впереди. Аукцион.

Четыре тысячи восемьсот сестерциев. Это примерная сумма выкупа, если верить словам Рудольфа. Двести-триста сестерциев за победу. Из них гладиатор получит пятую часть. Чтобы обрести свободу, понадобится от ста до ста двадцати боёв. В Капуе игры устраивали два-три раза в год — так говорил Рудольф. Он же говорил: бывало и шесть мунусов. Значит, на выкуп уйдёт… не меньше шестнадцати лет. В лучшем случае — вдвое меньше, если повезёт с людусом и с репутацией в первых боях. И если не умру раньше.

Долго? Очень долго! Но меньше, чем никогда.

Есть ещё вариант с побегом. Но нет пока варианта, куда бежать.

Я переступил через трещину в плите. Зашагал дальше.

* * *

В середине дня мы остановились у развилки.

Охранник поднял руку.

— State, — сказал он.

Я остановился раньше остальных. Среагировал быстрее, чем успел сообразить: это слово я уже знал. Оно было среди тех десяти слов из трюма, которым меня научил Рудольф, ночью, пока охранник дремал у лестницы. State — значит: стоять. Команда прозвучала, я среагировал. Раньше, чем остальные пленники начали замедляться.

Охранник посмотрел на меня. Будто бы удивился.

Пауза. Прошла секунда. Может, две.

Охранник отвернулся.

Рудольф шагнул ко мне и тихо сказал:

— Не реагируй так быстро. Угадал команду — подожди. Пусть кто-то из остальных отреагирует первым. Только потом ты.

— Почему? — спросил я.

Рудольф усмехнулся.

— Варвар, который понимает латынь — это необычно. Откуда знает, почему. Такие вопросы на аукционе лишние. Будь простым и понятным товаром. Это будет лучше для тебя. Уж можешь мне поверить.

— Почему?

Рудольф не ответил, отвернулся.

Я посмотрел на других пленников. Они стояли, смотрели в землю или в сторону — кто куда. Ни один не реагировал на команды раньше времени. Ни один не пытался понять, что говорит охранник. Просто ждали, когда тронутся остальные, и шли следом. Простые и понятные пленники, как сказал бы Рудольф.

Я пожал плечами.

Нам разрешили присесть. Принесли воду в деревянном ведре, выдали кружку: одну на всех. Мы пили по очереди. Рудольф в свою очередь взял кружку, отпил, протянул мне. Я сделал три жадных глотка. Вода кисловатая, чуть тёплая, с запахом тины. Передал кружку дальше.

Рудольф покосился на охранника у стены — тот смотрел в другую сторону.

Рудольф снова заговорил:

— Перед продажей тебя запишут.

Рудольф помолчал.

— Спросят имя. Скажи своё, настоящее. Не выдумывай. Выдумаешь — сам запутаешься потом. Станешь подозрительным. А подозрительных не любят. Они сулят проблемы. Проблемы никому не нужны. Особенно за деньги.

— Арн, — произнёс я. — Так меня зовут.

Про себя уточнил: «Так меня зовут теперь».

Рудольф повторил:

— Арн. Арнульф. Хорошо звучит. Для арены. Такое имя зрители запомнят.

— Сам как назовёшься? — спросил я.

— Рудольф. Меня уже записывали… однажды.

Он потёр ноготь.

— В первый день в людусе нам дадут постель и еду. Больше ничего не получим. Ни оружия, ни объяснений. Веди себя спокойно. Молчи.

Последнее слово он сказал будто бы для себя.

Охранник свистнул.

Мы поднялись на ноги.

Колонна двинулась дальше.

Дорога шла вниз, в долину. Акведук давно пропал за горизонтом. Впереди — поля; дальше — холмы: низкие пологие. Капуя там, за ними.

Я шёл и считал шаги. Каждую тысячу — сохранял в памяти. Переводил шаги в привычные единицы измерения. До привала прошёл двенадцать тысяч метров.

После привала — снова начну подсчёт с нуля. Так проще.

Левая сандалия натирала. Верёвка через пояс тянула при каждом шаге. Солнце грело затылок. Я шагал в составе колонны пленников, оглядывался по сторонам, рассматривал новый мир.

Хорошая дорога. Я посмотрел на плиты под ногами и подумал о том, что каждую из них укладывали руками, без помощи техники. Выравнивали, проверяли её уклон, подбирали следующую плиту. Такая работа долгая: от Путеола до Капуи, двадцать шесть километров. Потом дальше — от Капуи до Рима, ещё почти двести. Один человек принял решение эту дорогу построить. Его дело продолжили другие. Потом ещё.

История — это решения людей.

Мысль пришла. Я отложил её в память и пошёл дальше.

* * *

Солнце спряталось за холмы, и сразу стало легче идти. Жара ещё держалась, но уже терпимая. Дорога перевалила через гребень и пошла вниз, в широкую долину. Перед нами с холма открылась Кампания: поля до горизонта, виноградники шли полосами по пологим склонам, оливковые рощи, которые были темнее всего остального.

Прямо по курсу, за полями, размытой серой линией лежал город. Капуя.

Рудольф посмотрел в сторону города.

Я тоже посмотрел. Прикинул расстояние: километров восемь, может десять. Часа три ходьбы при нашем темпе. До заката дойдём.

Я заметил стоявший на обочине мильный камень — невысокий столб. Рудольф взглянул на камень мимоходом.

— Через Via Campana войдём в Капую, — сказал он. — Аппиева оттуда уходит на Рим. Аукцион находится у южных ворот — я там уже бывал.

Рудольф замолчал. Дорога пошла в лёгкий спуск. Шагалось легче. Но охранник впереди не ускорился, его шаг стал даже короче. Пленники двигались в прежнем темпе. Я тоже не спешил: шёл, как все.

Навстречу прошёл торговец с гружённым тюками мулом. Брёл пешком, смотрел под ноги. Потом проехал всадник. На нас они внимания не обратили. Колонна пленников на Via Campana в сентябре, как я уже понял, — обычное дело.

Впереди шла ещё одна колонна: человек десять, с одним охранником, с повозкой. Шли медленнее нас.

На полях по обе стороны от дороги работали люди. Собирали виноград. Корзины, деревянные ящики. Переговаривались. Несколько человек убирали просо серпами — медленно, слаженно. Работали только руками и ручным инструментом.

— Урожай в этом году будет хороший, — сказал Рудольф, глядя на виноградники. — Оливок тоже будет много. Это по рощам видно. Деревья ломятся. Масло подешевеет осенью.

Справа, в ложбине между двумя склонами, стояла усадьба — вилла рустика (я читал про такие). Каменный амбар, навес с прессом для оливок, загон для скота. Колодезный ворот с наклонной осью — у него тот же принцип, что и у ворота в Путеоле на причале.

— В Капуе осенью цены на масло упадут, — сказал Рудольф. — Кто узнает это раньше других — купит дешевле, повезёт на север, заработает больше.

Рудольф вздохнул.

Я шёл рядом с ним и думал о том, что моё тело устало, ноги гудели, верёвка через пояс давила при каждом шаге. Но голова работала спокойно, примечала: дорогу, расстояния, охранников. В хорошем поединке — Кравцов об этом часто говорил — думаешь только о том, что происходит сейчас. Прошлого нет. Будущего нет. Только настоящее.

Правая сандалия хлопала на ходу — ремешок растянулся. Это и есть настоящее. Я поправил сандалию на ходу. Охранник не обернулся.

Дорога вывела нас на перекрёсток. Я заметил у поворота ларарий. Небольшой — из камня и дерева. Ниша. Внутри неё бронзовая фигурка, сантиметров двадцать. Позеленевшая. Рука, поднятая ладонью вперёд. Перед ней — три монеты, засохший венок из листьев.

Охранник, проходя мимо, бросил на эту фигурку взгляд — быстро, привычно — и не замедлил шаг. Ни остановился, не бросил монету, не обронил ни слова.

Рудольф негромко сказал:

— Лары. Духи места. Здесь у каждого перекрёстка есть свой.

— Охранник даже не остановился, — сказал я. — Это нормально?

Рудольф повёл плечом.

— Он тут каждый день ходит. Бросил взгляд — и того достаточно.

— А монеты тогда зачем? — спросил я. — Там три монеты лежали.

— Монета — это просьба, — ответил Рудольф. — Взгляд — это проявленное уважение. Разные вещи, разные цели.

Я приподнял брови.

Спросил:

— Какой бог принимает просьбы на этой дороге?

— Компитальный лар, — ответил Рудольф. — Страж перекрёстка. В людусе тоже будет ларарий во дворе. Увидишь. Там каждое утро совершают жертвоприношение. Такой порядок. Имей ввиду. Так надо.

— Гладиаторы в этом тоже участвуют? — спросил я.

Рудольф кивнул.

— Конечно. Все участвуют. Хозяин, охранники, рабы, гладиаторы. Каждое утро. Все вместе. Это не про веру. Про порядок в доме.

«Здесь…»

— Ты сказал «здесь», — произнёс я. — У тебя дома боги другие?

— Наши боги злее, — сказал Рудольф. — Они требуют жертв, а не просто взглядов.

Он помолчал и добавил:

— Мне здешние боги ближе.

Я посмотрел на дорогу. Мысленно повторил: «Порядок в доме». Хорошее выражение.

Прошли ещё несколько десятков шагов. Ларарий остался позади.

Дорога нас повела вперёд — та самая дорога, которая останется здесь ещё на тысячу лет.

* * *

Прошли ещё полмили, прежде чем я заметил у дороги небольшой дом: приземистый, с низкой крышей. Увидел под навесом у входа стол со скамьями. Заметил несколько мулов у коновязи, навьюченных. Из распахнутой двери запахло жареным луком и кислым вином.

Наша колонна прошла мимо этого дома без остановки.

Рудольф посмотрел на навес. На стол. На мулов. Замедлил шаг. Потёр ноготь.

— Таверна, — сказал он. — Я ночевал в такой. Когда в первый раз был в Италии. Один, без обоза. Четырнадцать лет мне тогда было. Думал — хуже, чем тогда, уже не будет. Одеяло чужое, клопов полная солома, платить нечем. Хозяин тогда взял плату старой бронзовой пряжкой вместо денег.

Рудольф помолчал.

— Потом я понял: нет, это ещё не худшее. Хуже — когда тебя нет в реестре торговцев у Капенских ворот. Когда тебя нет в списке ни у одного купца. Тогда ты — никто. И любая дорога ведёт в никуда. Потому что некому доверить груз, некому дать задаток. Когда у тебя есть имя — есть и дело.

Рудольф вздохнул.

Таверна осталась позади. Запах лука истаял.

* * *

Солнце зашло, когда мы ещё шли. Небо потемнело быстро — без долгих сумерек. Охранник свистнул, поднял руку.

— State.

Колонна остановилась у обочины. До Капуи оставалось меньше двух миль. Были видны огни у ворот: несколько огоньков-факелов, слабые, далёкие. Охранники разожгли небольшой костёр у края дороги. Принесли воду и хлеб — одну лепёшку на двоих. Пленники расселись по обочине.

Верёвка осталась на месте.

Я сел, прислонился спиной к придорожному камню. Рудольф устроился рядом. Мы оба взяли хлеб. Рудольф жевал не спеша, смотрел на огонь. Я свою долю съел быстро. Запил водой.

Костёр был маленький. Я привык, что темнота за городом — темнота неполная: фонари на трассе, зарево от ближайшего посёлка, рыжее марево над городом в ночном небе. Здесь ничего такого не было. Ни одного огня сзади. Ни одного огня ни справа, ни слева. Только огни Капуи далеко впереди.

Я поднял голову. Млечный путь лежал поперёк неба: широкая белёсая полоса. Плотная слоистая дымка с тёмными прогалинами внутри и отдельными скоплениями звёзд, которые при желании можно было пересчитать. В прошлый раз я видел такое небо лет десять назад, на рыбалке с отцом, за Тагилом…

Стоп. Одна картинка — и уходи.

Я убрал из головы образ отца и реку. Остался с небом. Подумал о том, что здесь по этим звёздам ориентировались капитаны на Средиземном море. Жрецы по звёздам выбирали дни для жертвоприношений. Пастухи узнавали по ним погоду. По этому небу работали — не любовались им.

По другую сторону костра пленники устроились кто как: кто лежал, кто сидел. Устали все.

Я опустил голову. Рудольф сидел рядом, смотрел в огонь. Молчал. У костра заговорили охранники.

Их было трое: один говорил, второй сидел неподвижно и слушал, третий слушал и подбрасывал в огонь ветки. Молодой — с выбритыми щеками — говорил негромко и живо.

Рудольф повернул голову. Прислушался.

Сказал тихо:

— Помпей.

Я повернулся к нему.

— Что?

— Он говорит: море теперь чистое. Благодаря Помпею. Ни одного пирата от Испании до Сирии. Два месяца — и всё. Следующим летом, говорит, снова поплывём нормально.

Молодой охранник засмеялся. Над собственным словом «нормально»? Удивился, что такое «нормально» бывает? Он поднял руку, и будто бы показал, куда разбегались пираты. Второй охранник тоже захохотал. Старший охранник лишь скупо усмехнулся.

Я посмотрел в огонь. Помпей. Гней Помпей Великий. Я прикинул: в этом году Помпею тридцать девять лет. Сенат дал ему чрезвычайные полномочия — поскрипел зубами, но дал: слишком уж популярен сейчас Помпей. Сорок три дня — и западное Средиземноморье очищено. Народ теперь Помпея боготворит.

Но через девятнадцать лет Помпей проиграет Цезарю при Фарсале. Потом, ещё через три месяца, египтяне зарежут его в лодке у берега. Отрежут голову. Отнесут её победителю как подарок. Это знание сейчас лежало в моей голове: конкретное, с именами и датами. Будто строительный чертёж, где все точки обозначены, все нагрузки просчитаны. Помпей. Я знал, чем закончится история этого человека. Знал имя его победителя. Знал причину его смерти.

И это мне ничем не помогало: не избавило от верёвки, не изменило то, что будет со мной завтра. История — это решения людей. Помпей получит своё будущее, уже известное мне. Охранник сейчас гордится его поступком. Но я знаю финал. Сижу в трёх метрах от костра, молчу. Это знание мне ещё пригодится. Не сейчас — потом. Сначала надо избавиться от верёвки. И обрести имя.

Рудольф сидел рядом со мной. Выражение лица у него было такое же, какое я часто видел там, в трюме: спокойное, будто бы задумчивое. Костёр потрескивал. Старший охранник подбросил в него ветку. Пламя дёрнулось, выбросило искры. Искры поднялись высоко вверх — и погасли. Я лёг на спину и закрыл глаза. Сам себе мысленно напомнил: «Завтра — Капуя».