На палубе мы пробыли до заката. Затем нас загнали обратно в трюм. Охранник задраил люк. Темнота тут же вернулась: непроницаемая, пропитанная запахом смолы и гнили. Горел только один факел: около лестницы. Пленники улеглись. Двое, которые находились в дальнем углу, легли даже раньше, чем люк закрылся. По привычке или из безразличия?

Трюм был небольшой: шагов десять в длину, меньше пяти шагов в ширину. Вдоль бортов находился балласт — уложенные горизонтально амфоры, перевязанные верёвками. Между амфорами и настилом оставалось ровно столько места, чтобы человек лёг на бок, поджав колени. Мы, пленники, это уже выяснили: было время.

Под настилом плескалась вода. Её плеск звучал тихо, ритмично. Он убаюкивал. Но сонливость отгонял запах. Он шёл снизу, застоявшийся. Пахло смолой, гнилью и кислятиной. Корабль пропитался этим запахом. Этот запах стал частью корабля.

Я не лёг. Сел у борта, прислонился спиной к доскам. Корабль тихо покачивался на волнах. Качка сегодня изменилась: стала ровнее. Приближалось мелководье. Значит, плыть до Путеола оставалось недолго.

Пару минут я прислушивался к плеску волн.

Задумался. Прикинул свои активы.

Представил, что у меня есть. Мысленно всё это перечислил: быстро, по порядку.

Немецкий язык… его современный вариант, который достался мне по наследству от бывшего владельца тела. Слова на немецком я произносил раньше, чем успевал их придумать. Сегодня разговаривал с Рудольфом — предложения шли сами. Говорил я с тем же акцентом, что и Рудольф, с немного иной интонацией. Пригодится ли мне этот немецкий в Капуе? А вот с Рудольфом на этом языке разговаривать можно, а Рудольф мне пока полезен. Сейчас он мой единственный источник информации. И это, безусловно, тоже актив.

Я потёр подбородок костяшками пальцев. Бокс. Первый разряд, восемь лет тренировок: занимался до поступления в институт. Тренер Кравцов ставил меня в спарринги и говорил: «Голова у тебя работает лучше кулаков, Савельев». Тогда меня его слова расстраивали. Теперь это актив. Именно это сочетание мне сейчас и нужно. Мозги — мои. Плюс то, что умеет это тело. А тело умело многое — я это уже почувствовал. Двигалось оно быстро, резко. Молодое, сильное. Возможно даже чему-то обученное — это я выясню позже. На арене?

Я покачал головой. Арена. Рим. История. Моя работа — строительство. При этом на столе частенько лежали издания Моммзена и Светония. Капуя — центр гладиаторских школ. Там находился бывший людус Батиата — тот самый, откуда вспыхнуло восстание Спартака. Случилось это… четыре года назад, в семьдесят первом. Я видел сегодня кресты. Сто двадцать тысяч рабов было в армии Спартака в лучшие дни. Потом шесть тысяч рабов повисли на крестах вдоль Аппиевой дороги.

Сейчас шестьдесят седьмой год — людус Батиат работает, вот только теперь под другим названием. Принцип везде один: тренируют, кормят, выставляют на игры, иногда дают свободу — за выкуп. Редко. Но дают. Это мой шанс. Не просто на свободу — на легализацию в этом мире.

Для этой легализации понадобится и ещё один актив. Латынь. Сейчас у меня с ней… почти никак. Это сейчас самая опасная дыра. Я слышал звуки, слышал ритм разговоров. О смысле слов тех же охранников только догадывался. Без латыни я будто бы глухой и в римском городе, и в этом пока ещё чужом мире.

Что ещё у меня есть?

Молодое сильное тело. Без хруста в коленях, с рефлексами лучшими, чем те, к которым я привык. Колени и поясница у меня к сорока годам часто ныли и скрипели. Здесь они молчали. Странно, но приятно.

Ещё… левша — это и сложность, и преимущество одновременно. В сражениях, где чаще работают правши, левша выбивает их из привычного ритма. Кравцов намеренно ставил меня в спарринг с левшой. «Запомни угол атаки», — говорил он. Я запомнил: как можно победить левшу. Теперь надо было понять, как побеждать, будучи левшой.

Дальше. Рудольф. Союзник? Пока — да. Как минимум, ценный источник информации. Пока единственный. И притом, единственный мне понятный. Бывший торговец, знавший немецкий язык. Держится рядом. Потому что и я ему пока полезен. Я сильный, молодой. Внимательно его слушаю. Вежливый. Других союзников у него пока тут нет.

Дальше.

Что будет дальше? Маршрут известен: Путеол, Капуя и… скорее всего, людус. Это не полная неизвестность. Это отправные точки.

Я запрокинул голову и взглянул на потолок. Сверху доносились звуки. Шаги вахтенного — размеренные, они перемещались от кормы к носу и обратно. Гудел такелаж — ветер в нём давал низкий, гулкий звук. Иногда звучала команда — короткий выкрик, без знания латыни слова не разобрать. Потом наступала тишина.

Потом снова шаги. Я слушал и считал промежутки: примерно двести ударов сердца на круг. Будто бы вновь и вновь мысленно повторял: «Латынь — ноль. Рим — есть». Охранник у лестницы задремал — его голова склонилась на грудь. Пленники тоже спали. Рудольф не спал. Сидел в полутора шагах от меня: колени согнуты, смотрел на факел у лестницы. Большим пальцем потирал ноготь указательного — привычно, монотонно, без остановки.

— Рудольф, — сказал я тихо.

Он поднял взгляд.

— А?

— Сколько в людусе платят за победу?

Рудольф пожал плечами.

— За тирона — мало. Двести, может, триста сестерциев. Вряд ли больше. Ветеранам с именем положено больше — тысяча, а то и две. Зависит от игр, от города, от того, кто организатор. В провинции одни цены. В Риме — другие.

Рудольф помолчал.

— Из того, что платят ланисте, — сказал он, — бойцу достаётся малая часть. Пекулий — личные деньги раба. По закону раб не владеет ничем. На практике — ланисте выгодно, чтобы боец дрался за свои деньги. Это мотивация.

— Малая часть — это какая?

— Пятая. Иногда, четвёртая. Зависит от хозяина.

Я прикинул. Двести за победу. Пятая часть — сорок сестерциев. Рудольф говорил, что гладиатор стоит примерно четыре тысячи. Сто побед. Эта цифра плохо повлияла на моё настроение.

Рудольф это почувствовал.

— Бои проходят не каждый месяц, — продолжил он. — Мунусы устраивают магистраты — во время выборов, на праздниках, в честь знатных покойников. В Капуе бывает четыре-пять мунусов в год. Иногда шесть. Бывают годы, когда только три.

— Три мунуса, — сказал я, — это три боя в год?

— Не обязательно. Ланиста может выставить бойца на нескольких мунусах в разных городах. Капуя, Нола, Кумы, Путеолы — все эти города рядом: дневной переход. Хороший боец дерётся четыре-шесть раз в год. Иногда и больше.

Рудольф посмотрел на меня.

— Но эти бои ещё нужно пережить, — сказал он.

Вопросы у меня не закончились.

— Аукцион состоится в Путеоле или в Капуе? — спросил я.

— В Капуе. Путеол — перевалочный пункт.

Рудольф помолчал.

— Если ты облажаешься на помосте, — сказал он, — нас продадут в разные места. А мне нужен человек внутри, которому я смогу доверять. Других… таких там не будет. Первое время так уж точно. Поэтому слушай внимательно. На аукционе тебя поставят на помост. Осмотрят. Покупатель подойдёт — смотри мимо него. Не ему в глаза, не в пол — смотри мимо. Глаза в пол — посчитают трусом. Глаза в глаза — слишком непокорный. Левее уха смотри. Правее плеча.

Рудольф чуть наклонил голову, показал.

— Вот так. Смотри на стену за его спиной. Спокойно. Руки держи расслабленными, не сжимай кулаки. Покупатель проверит твои пальцы — разжимай их сразу. Кто не разжимает — тот подозрительный. Подозрительный — это возможные проблемы. Покупателям нужны сильные молодые и смелые. Но не проблемные. Если будут щупать твои мышцы — не напрягай их. Пусть себе щупают. Напряжённое тело — это значит, что ты боишься. Боишься — значит, плохой боец, ненужный.

Я усмехнулся.

Сказал:

— Рудольф, научи меня латыни.

Он поднял взгляд. Помолчал секунду.

— Сейчас?

Я пожал плечами.

— Что ещё делать? Спать не хочу. До Путеола далеко.

Рудольф посмотрел на факел. Потом на меня.

— Ладно, — сказал он. — Десять слов. Потом вздремну.

— Десять, так десять, — согласился я.

Факел у лестницы задрожал — словно рядом с ним приоткрыли дверь, и оттуда потянуло сквозняком. Я посмотрел вверх. Люк был по-прежнему прикрыт.

— Ite. — произнёс Рудольф. — Идите. Это когда охранник показывает рукой вперёд.

— Ite, — повторил я.

— State. Стоять. Когда поднимает руку вверх.

— State.

— Sta-te.

— State, — повторил я.

— Surge. Встать. Это ты уже слышал.

Слышал. Surgite — утром. Surge — одному. Разница в окончании.

Я кивнул.

— Да и нет?

— Ita. Non.

— Ita. Non. Назови числа.

Рудольф задумался.

— Unus. Duo. Tres.

— Unus, duo, tres.

— Цены считают иначе. Но это потом.

Рудольф потёр ноготь указательного пальца.

— Noli. Не делай. Noli tangere — не трогай. Скажут тебе — стой. Скажешь сам — не поможет. Хотя тебя поймут.

— Noli tangere.

— И последнее.

Рудольф посмотрел на факел. Смотрел на него больше минуты.

— Mitte me, — сказал он. — Отпусти меня.

Охранник у лестницы поднял голову — услышал голоса, посмотрел в нашу сторону. Мы замолчали. Охранник вздохнул и уронил голову на грудь.

Рудольф лёг, отвернулся.

Я тоже прикрыл глаза.

* * *

Новый запах появился в трюме перед рассветом: запах извести. Путеол жёг известь на верфях круглые сутки (об этом я читал): смола для конопатки сохла здесь везде, на каждом причале. Потом пришёл запах рыбы — тяжёлый, портовый. Потом дым. Город просыпался раньше, чем вставало солнце.

Снаружи светало. Сначала щель в настиле из серой полосы превратилась в белую. Потом белая полоса стала слепящей. Качка изменилась раньше, чем пришёл свет: большие волны сменились маленькими, беспорядочными. Мелководье. Защищённая бухта. Скрип корпуса тоже стал другим: с короткими паузами.

На палубе зашумели. Я прислушался. Голоса — громкие, команды — частые. В новой тональности заскрипели снасти. Раздался тяжёлый удар по воде. Сбросили якорь? Зазвучали новые голоса — уже со стороны берега. Незнакомые голоса, с другим акцентом. Тоже латынь.

Корабль замедлился.

Остановился.

Охранник у лестницы поднял голову и посмотрел наверх. Сверху его окликнули — он ответил: резко. Поднялся по ступеням, открыл люк.

Я зажмурился: дневной свет ударил в трюм.

— Surgite.

Пленники поднимались один за другим. Рудольф встал, поправил одежду. Я поднялся после него.

С палубы дохнуло резким солёный воздухом — немного иным, чем раньше: пропитанным тяжёлым рыбным смрадом. «Гарум», — промелькнула у меня в голове мысль. Портовый город. Там готовят гарум: рыбный соус, который здесь добавляли почти во всю пищу. Запах гарума въедался в доски, в одежду, в воздух — навсегда.

Рудольф оказался рядом со мной — я не заметил, когда он подошёл.

— Путеол, — сказал Рудольф.

* * *

Вонь гарума перебивала всё: и смрад трюмной гнили, и запах морской соли. Запашок гарума ещё на пристани заявлял о себе, как о главном аромате города Путеол.

Нас вывели через люк в носовой части корабля. Я отметил: охранник стоял у борта, охранник — на сходне. Мы шли по одному, неторопливо.

Я огляделся. Путеол. Большой город по меркам нынешнего времени.

Причал тянулся на сотни шагов в обе стороны. Суда разных размеров стояли вдоль свай, борт к борту. Люди сновали по пристани — деловито. Грузчики тащили амфоры: по двое, по трое — шли согнувшись, спины широкие, движения нартенированные. Верёвка через лоб — она держала груз на спине; голова наклонена, взгляд в настил. Плечи у грузчиков крепкие — натруженные тысячами перенесённых амфор.

Рядом с кораблями торговцы — орут, машут руками.

Никто никуда не торопился, но все двигались.

Я повертел головой. Рассматривал не красоты, не диковины — особенности нынешнего времени: ворот у колодца с наклонной осью, складские стены из известняка с ровной кладкой, настил причала из толстых одинаковых досок.

На причальных тумбах увидел надписи, сделанные белой известью на красной штукатурке. На доске у сходни — похожие надписи (известь там ещё не потемнела). Крупные буквы, без пробелов: слитно. Ни слова не разобрать.

Хотя нет — одно слово я узнал. PVTEOLI. Название города. Остальное — сплошной поток латинских букв. Мой мозг не понимал, где заканчивалось одно слово и начиналось следующее. Я уже знал, что это не безграмотность составителей надписей. Это не лень писцов. Так работало нынешнее латинское письмо: пробелов нет, знаков препинания почти нет. Читать латынь — всё равно, что расшифровывать. Для меня.

Я взглянул на уходившие от пристани вглубь города улочки. Узкие, тесные. Подумал о том, что в прошлом (в будущем?) строил мосты шире, чем эти улицы.

Вздохнул. Тут же отметил: к рыбному запаху теперь примешивался запашок смолы. Это у причальных свай смолили паклю — деловито, непрерывно.

Чуть дальше по улице находилась кузница — я угадал её по звукам раньше, чем увидел. Ритмичный удар металла по металлу. Кузнец работал у открытого очага. Мальчишка-подмастерье качал мехи: вверх-вниз, вверх-вниз, не останавливаясь. Кузнец работал весело, напевал. Я присмотрелся.

Мехи. Кожаные, с деревянными ручками. Простое нагнетание воздуха в очаг. КПД процентов двадцать, не больше. Я бы сделал иначе: вращающийся барабан с лопастями, постоянный поток вместо пульсирующего. Производительность будет втрое выше. Уголь горел бы ровнее. Железо получалось бы лучше…

Я отогнал эту мысль, как несвоевременную.

Брёл по деревянному настилу.

Колонну остановили в десяти шагах от сходни. Я посмотрел на причал — на суда, на людей. Когда обернулся, Рудольф уже стоял около охранника. Я не заметил, когда он отошёл. Увидел: говорили оба. Поначалу.

Потом заговорил охранник. На латыни. Говорил быстро, деловым тоном.

Рудольф выслушал.

Я наблюдал за его лицом. Рудольф умел слушать с каменным лицом, я это уже заметил. Потому и удивился, когда в одно мгновение лицо Рудольфа стало белее причальной известки.

Охранник замолчал. Застыл. Выжидающе.

Рудольф ему ответил: коротко — две фразы, спокойным голосом.

Охранник кивнул и отошёл.

Я нахмурился. Потому что услышал каждое произнесённое ими слово. Но не понял ни одного.

Латынь. Учить латынь! Обязательно. Не потом. Срочно.

Рудольф вернулся. Всё ещё бледный. Словно ему поплохело от смеси запахов гарума и извести.

— Рудольф, — сказал я. — Что он тебе сказал?

Рудольф посмотрел на причал. Большим пальцем потёр ноготь указательного.

Взглянул мне в лицо и будто бы нехотя ответил:

— Торговец изменился. Тот, кто примет партию пленников в Капуе. Нашу партию.

Я подождал.

— Что это значит?

Рудольф покачал головой. Поднял на меня глаза. Пару секунд он выдерживал паузу, точно раздумывал: стоило ли со мной откровенничать.

— Флавий работал с одними и теми же покупателями.

Рудольф посмотрел на причал.

— Постоянный клиент платит меньше за голову, — сказал он. — Зато берёт каждую партию. Флавию это выгодно. Он не ищет покупателя каждый раз. У него есть постоянные клиенты. Им тоже выгодны долгосрочные отношения. А вот Марцелл работает иначе. Каждую партию выставляет на открытые торги. Кто больше даст, тот нас и заберёт.

Рудольф помолчал.

Сказал:

— Это неопределённость. Для нас. Не все людусы одинаково хороши.

Рудольф покачал головой.

Охранник выкрикнул команду. На латыни. Я снова не понял, что конкретно он сказал.

Колонна двинулась вдоль причала. Неторопливо. Затем мы свернули влево — к складскому ряду. Там, у длинной стены, в тени, нас остановили снова. Охранники велели нам ждать. Я снова не понял их команду дословно. Её мне перевёл Рудольф.

Я присел на корточки, прислонился к стене. Взглянул на каменную кладку у её основания. Тёмно-серая, плотная. Потрогал шов между камнями пальцем — он не крошился. Я хмыкнул. Обычный известковый раствор через двадцать лет у воды рассыпался бы в труху. Этот выглядел будто монолит.

Пуццолана, определил я. Вулканический пепел из-под Путеола. Читал о нём. Минерал назван по городу, не наоборот. Флегрейские поля, вся эта местность — один большой вулкан. Пуццолану здесь добывали прямо из земли, смешивали с известью.

Эта смесь схватывалась под водой. В книгах писали, что римляне открыли это случайно. Но я не сомневался: инженер, который сделал конкретно этот шов, в подобные случайности не верил. Как и я.

Охранники принесли хлеб и… кислятину (иначе и не скажешь) в деревянном ведре. На вкус — уксус.

Пленники её пили. Я тоже выпил — желудок не возразил. Я заметил, как Рудольф жевал хлеб: маленькими кусками, методично. Будто совершал отработанный ритуал. Не спешил. Посматривал на охранников, на причал.

Я окликнул его.

— Рудольф. Куда мы пойдём дальше?

Он не ответил сразу. Дожевал. Проглотил.

— До Капуи, — сказал Рудольф. — День пути. Пойдём пешком. Колонной. Охранники по бокам и один впереди. Придём к вечеру.

— Что в Капуе?

— Там аукцион.

— А после аукциона?

Рудольф повёл плечом.

— Зависит от того кто нас купит, — ответил он. — У каждого людуса свои правила. Но кормят там точно получше, чем здесь. Ячмень, бобы, масло. Негусто, но регулярно. Гладиаторы дорогой товар. Морить их голодом невыгодно. Живут они по двое, по трое. В комнатах, которые на ночь запирают. Так и будем жить. Пока не выкупим свои жизни сами. Или пока нас не убьют.

Рудольф замолчал. Отвернулся. Его взгляд устремился в море. По воде мимо нас медленно плыла по течению щепка. Течение в бухте было слабое. Щепка зашла за корму ближайшего судна и пропала.

Рудольф молчал.

Я тоже молчал.

Охранники сидели у стены — тоже не разговаривали.

Плеск воды. Он будто бы успокаивал. Не помню, когда после пробуждения в этом мире… или времени я чувствовал себя таким спокойным.

Я будто бы дал слабину: нахлынули воспоминания. Субботний рынок. Артём нашёл монету между прилавками — та упала под доску. Мой сын достал её, поднял к свету. Посмотрел на герб.

— Пап, это настоящий орёл?

— Это герб.

— А у орлов тоже есть свой герб?

Он озвучил этот вопрос совершенно серьёзным тоном. Я усмехнулся тогда. Сын смотрел на меня и ждал ответа…

Стоп.

Я отогнал воспоминания.

Правило, которое я придумал ещё в трюме: одна картинка — и избавляйся от неё. Сразу. Немедленно. Иначе начнёшь думать про Артёма — следующая мысль будет про Марину. Потом про то, что никто не знает, где я сейчас нахожусь. Потом про то, что меня нет: вообще нет, ни в каком реестре, ни в чьей памяти, ни в каком месте того мира, где я привык существовать.

С верёвками на руках такие воспоминания — это дорога в одну сторону. Туда мне идти нельзя.

Лучше…

Латынь. Десять слов. Повторить.

Ite — идти.

State — стоять.

Surge — встать.

Ita. Non.

Unus. Duo. Tres.

Noli tangere. Mitte me.

Десять слов за ночь. Через неделю их будет сорок. Через месяц — достаточно, чтобы понимать, хотя бы суть услышанных разговоров.

Я повторил все десять слов второй раз. Потом ещё. И ещё…

Охранник поднялся со ступени у складской стены и свистнул. Пленники зашевелились.

Нас выстроили по двое. Рудольф встал рядом со мной. Охранник обошёл колонну, пересчитал нас — на латыни, негромко, тыкал в нас пальцем. Второй охранник встал в голове колонны.

— Ite, — сказал он.

«Идти».

Колонна двинулась по дороге.

* * *

Путеол выпускал нас через узкую улицу между складами. Стены там были сырые, будто находились в вечной тени. В воздухе там стоял запах извести примешавшийся к рыбному смраду. Мы прошли по мокрой мостовой, скользкой рядом со сточной канавой. На углу мальчишка продавал хлеб с лотка — кричал без умолку. На нас он даже не взглянул: для него мы не выглядели потенциальными покупателями.

Улица вывела нас к городским воротам. Там было светлее, просторнее. У ворот стояли стражники с копьями в руках. Они взглянули на нас равнодушно. Колонны пленников они, наверняка, видели каждый день. Путеол был перевалочным пунктом: сюда приходили суда, здесь разгружали товар — живой и неживой — и отправляли его дальше. Сегодня у стражников был обычный рабочий день.

Мы вышли за ворота.

Запах гарума остался позади. Впереди нас было небо: без мачт и крыш складов. Дорога уходила через поля: ровная, выложенная камнем. Дальше виднелись серые и жёлтые холмы.

На холме справа я заметил арки. Не сразу понял, что это. Потом дошло: акведук. Невысокий, в три яруса. Он тянулся от холмов к городу. Камень на нём подогнан плотно, швы между кладкой почти незаметны. Я прикинул уклон на глаз: градуса полтора, не больше. Но и не меньше. Иначе вода по нему не пойдёт. Подумал, что инженер, который это строил, очень точно посчитал высотные отметки даже без привычных для меня инструментов: без нивелира, без лазерного дальномера, имея только воду в трубке, да отвес.

За воротами начиналась Via Campana — так назвал эту дорогу Рудольф.

До Капуи, как говорил Рудольф, день пути.