Оружейник затащил на повозку скутум, накрыл его рогожей и кивнул охраннику: готово. Железо везли отдельно — шлемы, поножи, три больших щита, связку мечей под мешковиной, — а мы шли налегке, в одних туниках. Обе створки ворот распахнули до упора, и в проём потянуло холодным осенним утренним воздухом.

Пока строились, я пересчитал колонну по головам — тридцать с лишним человек. Весь людус разом повели в город, а такое случалось нечасто.

Впереди, у повозки, шли Спикул, Ворон и рыжий Катурикс. Их вели драться за чужого покойника — на девятый день, когда хоронили декуриона. Меня повели смотреть посмотреть на бои — пока только посмотреть.

Впереди шёл охранник, позади охранник; колонна вытянулась на улице и двинулась на восток, к форуму.

В первый раз меня провели по Капуе с месяц назад. Тогда мы шли в другую сторону: с юга, к невольничьему рынку. Тогда я шёл туи с верёвкой на поясе — теперь шёл без верёвки, но мой статус остался примерно тем же. Руки и голова были свободны — я смотрел по сторонам. Рассматривал город и людей.

Мужчины нам по пути попадались всё больше в туниках до колена, из некрашеной шерсти, бурой да серой, подпоясанные кто верёвкой, кто ремнём, — рабочий люд. У лавки стоял мужчина в одежде почище: по тунике сверху вниз сбегала узкая пурпурная полоса — это уже был показатель состоятельности. Дальше, через дорогу, не спеша прошёл гражданин в тоге, придерживая у плеча тяжёлые белые складки, — такого все (и мы) обходили стороной.

Мясник рубил свинину: его правое предплечье наискось пересекал старый рубец, от кисти до локтя, а нос мяснику давно своротили набок. Отстоял своё на песке арены, теперь торгует? Бывших бойцов выдавали шрамы. Как и бывших солдат.

Женщины шли с покрытой головой. Матрона в длинной столе, палла на волосах. На её пальцах блеснули кольца, — а мимо неё, прошмыгнула длинноволосая и босая девка. Протащила бадью девчонка в тунике на одно плечо. Одной половиной туники прикрываться на людях положено, другой — нечем.

Рабов на улицах тоже хватало. За матроной, согнувшись под корзиной, семенил мальчишка; двое тащили носилки с тюками, третий подгонял их в спину; у колодца стоял мужик с железным ошейником — на пластине виднелись буквы. Читать я их не умел, но и без того знал, о чём они: чей он и куда вернуть, если сбежит. В этот город меня привели так же — босого, с верёвкой на поясе. Ошейник, правда, надевать не стали: будущему гладиатору хватит и клейма позора, а оно без железа.

Кожа у каждого выдавала его работу. У грузчиков дублёная, тёмная; у менялы под навесом, в тени, белая, непривычная к солнцу; носильщик амфор оказался лицом чернее Нумида. От прилавка с тканями потянуло говором нараспев — греки? — а рядом сирийцы перекидывали через руку крашеный лён и торговались. Старики у стены роняли слова с другими, мягкими звуками, — явно не та латынь, что я сейчас учил по слову.

Босых шло много. Кто обут — уже не из последних.

Мостовая под ногами лежала хорошая: плита к плите, с уклоном к краям, чтобы дождевая вода стекала в лотки сама. У нас в Сибири новые тротуары обычно три зимы пучило от морозов — а эту мостовую клали давно, на совесть.

Пахло осенью, и пахло в каждой части улицы по-разному: навозом от мулов и волов, что тянулись к бойням, дымом кузниц, где мерно били молотом по металлу, свежим хлебом от пекарни у ворот. За углом давили первое масло, и потянуло запашком оливы. У прачечной шибануло аммиаком, резко, до слёз, — я задержал дыхание и прибавил шагу.

Посреди города развернулся форум: базилика, храмы, столы менял. И речь здесь звучала иначе, не как на улицах. На рынке стоял сплошной быстрый лай, из которого я вылавливал одно-два слова из десяти; тут слова ложились раздельно, ровно и веско, каждое на своё место. Смысла я по-прежнему не улавливал — но и глухому слышно, что так говорят те, кому обычно спешить некуда. На нашу колонну поглядывали и сверху, с крыш и из окон. Мальчишка бежал сбоку и тыкал в Ворона пальцем, пока мать не его окликнула; пожилой в тоге плюнул под ноги колонне и отвернулся.

Солнце поднялось выше крыш, тени под ногами укоротились, а за форумом улицы пошли на север и запрудились народом. Народ стекался к арене отовсюду, семьями, с корзинами, с детьми на закорках. Гвалт впереди густел и вставал волной. Нас стиснуло в потоке, колонна сбилась плотнее, и охранник впереди заработал локтями. Рыжий Катурикс водил плечами, разминал шею, Спикул и Ворон шли спокойно.

В голове всплыли воспоминания.

Газпром-Арена. «Зенит» — ЦСКА. По эстакаде я поднимался в реке из шарфов, сине-бело-голубых и красно-синих вперемешку, и наверху, на дальнем ярусе, ровно и тяжело били в барабан. Чаша вспыхнула ярким светом, внизу лёг зелёный прямоугольник поля, подстриженный до нитки; в дальнем углу за оцеплением красно-синим пятном жался гостевой сектор, над ним колыхались флаги, и оттуда через всё поле тянуло сизым дымом фаера. Команды вышли из-под трибуны — и шестьдесят тысяч глоток взяли одну ноту. Одновременно. В один голос. Волна пошла по секторам, докатилась, подхватила и меня; мяч на поле ударил в перекладину, рёв на миг оборвался, ахнул и обрушился обратно, вдвое громче. Я орал вместе со всеми. Гол.

Тогда орали из-за забитого гола. Самое страшное, что могло тогда стрястись на поле, — небольшая травма, красная карточка да нулевая ничья. Домой болельщики расходились охрипшие, но целые и довольные.

Толчок в спину вернул меня в строй.

Тот же людской поток, тот же рёв на подходе, та же каменная чаша впереди — только этот зверь собирался кормиться не голами в ворота.

Амфитеатр встал над крышами сразу, едва только улица вывернула к нему. Каменное кольцо, ряд над рядом на сводах, а понизу — тёмные проёмы входов, и в каждый втекала толпа. Столько тёсаного камня я тут ещё нигде не видел: блок стоял на блоке впритык, арка прижималась к арке. Вся эта махина держала на себе тысяч двадцать человеческих тел. Нагрузку подсчитали грамотно, народ разводили по проходам, чтобы на выходе никого не задавили. Хорошо поработали. Я запрокинул голову, невольно присмотрелся к каменной кладке — и вспомнил, что через несколько дней сам выйду на эту арену, и кладка сразу перестала иметь значение.

У самых стен рёв ударил по нам сверху и накрыл с головой: гул катился по камню под ногами и отдавал в груди. Толпа втягивалась в тёмные проёмы входов, ряд за рядом, и проглатывала входящих в амфитеатр людей одного за другим.

Троих наших ветеранов отвели к боковому проходу, и я успел заглянуть внутрь. Оружейник разложил железо прямо на камне; Спикулу прилаживали большой щит на левую руку, Ворону подали малый щит и кривой меч. У другой стены готовились чужие — наёмные бойцы из соседних людусов: те самые, кого нашим предстояло встретить на песке. Я прошёлся по ним глазами. Отметил, что один сидел спокойно и грузно, локти на коленях; другой в третий раз перетягивал ремень на поножи, и руки у него не находили себе места.

За спинами бойцов чернел вход в арену — короткий каменный туннель. А в дальнем его конце горел белый, режущий глаз песок, залитый солнечным светом. Издали я заметил, что по нему уже прошлись граблями: тёмное пятно у стены заровняли и засыпали. Оттуда несло пылью и потом, тянуло гарью от факелов в туннеле. Над всем этим в тысячу глоток ревела толпа.

В голове вспыхнула мысль: «Через неделю в этот туннель войду я».

Нас погнали на трибуны, в самую гущу зверя. Про здешние обычаи я уже слышал от Рудольфа.

Сейчас увижу, правду ли он мне рассказал.

* * *

Нас втолкнули в тёмный проём под трибунами, повели по короткой лестнице вверх — город остался позади, а впереди распахнулась чаша амфитеатра. И сразу на нас обрушились: рёв, жара и вонь. Примерно двадцать тысяч глоток гудели не смолкая. Солнце нагревало камень, и камень дышал зноем мне в спину и в лицо. Несло потом, чесноком, кислым вином, дымом жаровен, а из-под всего этого тянуло снизу, с песка, тёплой сладковатой гнилью — кровью, впитавшейся в жёлтый песок.

Я стоял в проёме и привыкал дышать этими запахами. Каменное кольцо трибун изнутри было битком. Ряды сбегали вниз воронкой, ряд под рядом. На них сидели, стояли, висли друг у друга на плечах — тысяч двадцать зрителей (не меньше). По лестницам ещё подтягивались опоздавшие; толкались, лезли по стёртым ступеням выше, где было посвободнее. А на самом дне воронки лежал ровный жёлтый круг песка, и люди на нём казались маленькими, размером с ладонь.

Нас загнали под самый обод, к солнцу, где сидели такие же: рабы и беднота. Внизу, у песка, тянулся ряд мест получше, отгороженный гладкой каменной стеной в рост человека, чтобы снизу не перелезли к чистой публике. Там, под навесом, в тени, расселись устроитель игр, мужчины-граждане, жрецы, декурионы. Между нами и ними толкалась плечом к плечу вся Капуя. Нам солнце палило в головы, а тем, кто внизу, было и прохладней, и видно лучше.

Кто платит — тот смотрит с лучших мест. Это я уже видел. Ту же воронку, те же ряды над рядами, ту же толпу, разделённую на живые клинья, — только дома, на стадионе. Там внизу лежало зелёное поле, а тут — жёлтый песок. Там по проходам носили пиво и пирожки — и здесь сновали между рядами с корзинами: продавали жареный горох, воду, колбаски на палочке. Это тоже стадион. Примерно те же функции, что и у футбольного: показать зрелище. Только на этом стадионе убивали.

Я провёл рукой по щеке — гладкой как никогда: нас побрили утром, ещё затемно. В угол двора вытащили табурет, и старик-цирюльник, раб при людусе, брил всех по очереди. Ни мыла, ни пены: железная бритва на сухую, потом кусок пемзы по скуле — содрать то, что бритва оставила, — потом мазок масла по ободранной коже. Терпи. Его помощник тем же порядком обошёл нас с ножницами в руке: срезал волосы под мышками и на груди (почти под ноль, чтобы в рану, если дойдёт, не набилось грязи).

Так же нас часто чистили и после тренировок: соскабливали пот и пыль изогнутым скребком и снова мазали маслом, чтобы раны заживали, а не гноились. Головы стригли по-разному — так, какими Рим привык видеть покорённые народы. Меня не тронули: длинные светлые волосы германца ценились, их только мыли и зачёсывали назад. Галлу, что сидел сейчас рядом со мной, волосы вымачивали в извёстке, чтобы стояли колом и белели. Фракийцу оставили на макушке косицу, а лоб выбривали начисто.

Требоний утром перед выходом всех нас внимательно рассмотрел. Грязных бунтарей в город выводить было нельзя (это мне пояснил Рудольф): после восстания Спартака на таких косились «с ножом за пазухой». Требонию нужны были чистые, гладкие, ухоженные бойцы. Товар, который не стыдно было показать и продать. И на который найдётся покупатель. Ухоженный зверь пугал меньше, чем голодный. Такого покупали охотнее.

На песке уже работали. Пока мы лезли наверх, там заканчивали бой: один гладиатор уже лежал, другой стоял над ним с поднятым мечом; толпа ревела. Потом двое в серых туниках подцепили поверженного бойца крючьями за ноги и поволокли к чёрному проёму в стене; по песку за телом потянулась тёмная полоса. Волосы у мёртвого стояли колом, белые от извёстки, — галл, из тех, кого с утра тоже побрили и красиво причесали. Причесали, чтобы он красиво умер.

Один из тащивших тело галла людей был в маске — не в шлеме: в маске, с длинным крючковатым носом. Я не понял, кто он и чем именно занимался при арене. Сообразил, что через чёрный проём в стене, выносили тех, кто уже не встанет. Рядом темнел второй проход, пошире, из которого выходили ещё живые. Выбежали мальчишки-служки, кинули на тёмное пятно свежий песок, разровняли его граблями и умчались. Круг арены снова стал ровным, жёлтым, чистым.

Два человека остались на арене. Это были явно не бойцы: оба в длинных туниках, с палками; они встали посреди арены и ждали. Судьи? На ринге подобный судья лез между бойцами; разнимал нас, удерживал за запястья. У этих в руках были палки: разнимать они бойцов, похоже, собирались не голыми руками. Сбоку, у стены, сидели музыканты с дудками и рогом; они заиграли — и толпа притихла.

Наши бойцы (кто не участвовал в мунусе) разместились все рядом. Ветераны смотрели вниз спокойно. Дакс сидел с краю, бледный. Бранда я нашёл взглядом внизу. Он стоял один, у широкого проёма, откуда выходили бойцы. У того же проёма, за спиной у Бранда, дожидались своей очереди юойцы: Ворон и Катурикс, и чужие — они стояли, поглядывали на песок, куда их совсем скоро выпустят. Рыжий разминал шею, поводя плечами. Ворон стоял неподвижно и глядел в круг арены. Требония я увидел впереди, у самого барьера. Он говорил, кивал, слушал. Ему было не до арены. Он тоже работал.

На арену вышел глашатай, поднял руку — толпа притихла. Глашатай прокричал нараспев длинные фразы на латыни. Из всей его речи я понял только одно слово: имя — Спикул. Толпа отозвалась: кто взревел, кто засвистел; они явно знали тех, чьи имена назвали. Ставки пошли чаще, над головами зрителей замелькали ладони с монетами. Из широкого проёма вышли двое. Спикула я узнал сразу — по походке: он двигался не спеша, вразвалку. Шёл, как на работу — не на праздник. Большой прямоугольный щит, короткий меч. Шлем он нёс в руке. Причёска: короткие седые волосы.

Против него вышел тот самый боец (я видел его у бокового прохода), который нервно размахивал руками. Теперь на нём был другой наряд: малый щит, кривой меч, поножи на обеих ногах, на шлеме — гребень. Этот боец и на песке переступал с ноги на ногу, дёргал плечами, крутил кривым клинком в воздухе. Толпа встретила пару гладиаторов рёвом.

Фракиец топтался на месте, Спикул стоял неподвижно.

Над их головами шёл последний торг: зрители совали друг другу монеты, тыкали то в одного, то в другого бойца.

Оба гладиатора надели шлемы, спрятали лица за решётками. Судья с палкой в руке обошёл обоих, тронул палкой в клинки, словно проверил заточку. Наверху, в тени, устроитель мунуса поднял руку. Дудки заиграли громче, и судья, отступив, рубанул палкой по воздуху.

Начали.

Фракиец сразу пошёл вперёд. Крутанул кривым мечом над головой, поймал на клинок солнечный свет. Выпад. Целил завести острие за верхний край щита. Рубанул сверху вниз, в плечо.

Спикул принял удар на щит.

Фракиец отскочил, зашёл слева, рубанул понизу: под щит, по ноге.

Спикул опустил край щита, прикрыл им голень и снова замер.

Фракиец дёрнулся вперёд. Меч встретился со щитом. Удар, удар, удар. Древесина ухала под ударами, обод щита звенел.

Спикул смещал вес тела, ставил щит перед чужим клинком.

Толпа завыла — в поддержку фракийца. Захлопала в такт его ударам. Голосом погнала фракийца вперёд. Будто бы сама готовилась ринуться вниз, к песку, впрыгнуть в круг, ринуться в бой.

Фракиец не сбавил темп. Удар. Снова. Будто бил по столбу. Кривое жало меча скользнуло за край щита, вскользь лизнуло Спикулу руку — чуть выше локтя. Чиркнуло по железному наручу.

Толпа взревела: не разобрала, что случилось. Вскинулась, зашлась единым воплем, привстала, будто внизу забили гол.

Я и сам привстал. Затаил дыхание.

Спикул довернул щит… и снова замер. Будто стена.

Толпа выдохнула и осела обратно, на свои места.

Я взглянул теперь не на клинки — на ноги бойцов.

Фракиец носился, скакал, менял стойку; топтал песок часто и суетливо.

Спикул за бой сделал едва ли пять шагов. Он не рубил в ответ, не лез вперёд — стоял стеной и ждал, пока его соперник устанет.

Пот проступил на туниках бойцов тёмными пятнами. Солнце раскалило песок. Над ареной повисла мелкая жёлтая пыль.

Я считал удары фракийца. Двадцать. Тридцать.

Один из судей шагнул между бойцами и вскинул палку.

Гладиаторы замерли, опустили клинки. На ринге был бы гонг — тут обошлись взмахом палки.

Фракиец упёр руки в колени, грудь его ходила ходуном, с подбородка капало на песок. Спикул стоял спокойно, дышал ровно, будто пока и не дрался. Толпа загудела недовольно — палка взлетела снова и рубанула воздух: продолжайте.

Фракиец пошёл вперёд, но уже не так резво. Скачки стали короче, круглый щит пополз вниз. Удары посыпались чаще, но будто бы стали слабее.

Я считал их — будто бы по привычке.

На сорок первом ударе его рука у него пошла совсем низко.

Сидевший рядом со мной Нумид хмыкнул.

С верхних рядов зазвучал свист. Поначалу нестройный, потом он стал гулом. Дудки внизу застрекотали быстрее, будто и они поторапливали бойцов.

Спикул стоял. Он выждал удар, и ещё, а потом качнулся вперёд.

Фракиец купился: дёрнулся, открылся.

Спикул шагнул к противнику, толкнул его щитом.

Фракиец качнулся. Короткий меч мелькнул в воздухе, чиркнул по руке, что держала кривой клинок. Кривой клинок упал на песок.

«Habet!» — грохнуло сверху. Это слово зазвучало разом из тысячи глоток. Рёв будто ударил мне в затылок.

Ещё толчок щитом — фракиец сел на песок. Острие уже стояло у его горла. Но не окрасилось кровью: Спикул придержал руку.

Всё замерло, дудки смолкли.

Шлем у фракийца сбился набок; боец стащил его сам — открыло лицо: молодое, мокрое от пота, с прилипшей ко лбу косицей. Фракиец поднял руку. Один палец оттопырил кверху.

Пощады.

Спикул стоял над ним. Меча от горла противника не убрал. Ждал. Ждал не только он — ждали мы все. Ждали и смотрели вниз: на застывшую у барьера тень.

Секунда. Ещё одна. Тишина. Двадцать тысяч человек молчали и ждали движения одной руки.

Побеждённый не отводил глаз от прятавшегося в тени под навесом человека. Именно от того сейчас зависело, встанет ли фракиец с песка или же ляжет на песок и украсит арену своей кровью.

Толпа заработала руками и глотками. Пальцы пошли вверх, вниз, вбок — тысячи пальцев тыкали в стороны одновременно. Из общего рёва вырывались короткие и злые слова; я не разбирал их, но и без перевода читал в них слово «кровь».

В книжках, которые я читал, всё было чётко: палец показал вниз — смерть, палец направили вверх — жизнь. Здесь и сейчас пальцы указывали, в разные направления.

Тень с венком повела рукой — решилось.

Спикул убрал меч от горла фракийца и отступил. Помиловали.

Толпа засвистела. Те самые тысячи глоток, что секунду назад ревели «Habet!», теперь свистели зло и обиженно. Им не дали крови: показали и отняли. Так на привычных для меня стадионах свистели судьям, отменившим гол.

Спикул на свист не среагировал — повернулся к трибунам спиной. Неспешно пошёл к тому проёму, откуда вышел. Проём проглотил его. Живого. Спикул ушёл некрасиво, без поклонов. Но на своих ногах — победителем.

Побеждённого бойца подняли с песка. Повели к широкому проёму, не к чёрному. Он шёл сам, но голову держал опущенной.

Бранд внизу кивнул и повернулся к проёму, куда ушёл Спикул. Нумид дожевал, сплюнул шелуху. «Satis», — сказал он в пустоту и тоже кивнул. Ветераны были довольны — толпа нет.

Я смахнул со лба пот. Посмотрел на Дакса. Тот не отрывал глаз от того места у прохода, где скрылся побеждённый фракиец.

Толпа вокруг нас ещё гудела, недовольная, обманутая. Внизу мальчишки ровняли песок.

Снова затрубили дудки. Толпа, обиженная и голодная, подалась вперёд: ей задолжали смерть, и она ждала следующего боя.