После завтрака двор заполнялся по заведённому порядку. Тироны, зевали, кутались в туники. Друг за другом они шли вдоль восточной стены к палусам — неохотно, едва переставляя ноги: ещё не прошла вчерашняя усталость. Ветераны выходили во двор позже, по двое-трое. Они не спешили. Холодный песок скрипел под их сандалиями. Во дворе пахло пылью, с кухни несло подгоревшей кашей и дымом. Солнце ещё не встало над стеной, и тени у палусов лежали длинные: едва ли не пересекали весь двор и почти дотягивались до самых ворот.

Я наблюдал за тем, как Дакс встал к своему столбу, как он помотал головой, прогоняя сонливость. Видел, как он будто бы неохотно поднял деревянный меч, взвесил его в руке. Оглянулся на меня, ухмыльнулся уголком рта. Примерно минуту наблюдал за тем, как я колочу мечом палус. И тоже ударил по деревянному столбу. Дерево гулко отозвалось на его удар. Дакс бил без замаха, словно экономил силы: точно готовился ко многим часам нескончаемой тренировки — как это было вчера, позавчера и наверняка будет завтра и послезавтра.

Бранд появился во дворе, как всегда, бесшумно. Тироны у иалусов при виде него разом смолкли. Я обернулся — Бранд прошёл в трёх шагах от меня. Вышел в центр двора. Остановился на линии между двумя рядами палусов. Хлопнул в ладоши. Звук вышел сухой и резкий, как выстрел. Голоса ветеранов оборвались. Двадцать бойцов повернули лица в сторону Бранда. Бранд повёл взглядом по двору — медленно, слева направо. Раздал указания без слов: жестами. Он снова разбивал нас на пары.

Двое рыжеватых галлов встали ближе к воротам. Двое темнокожих ветеранов рядом с ними. Двое фракийцев с краю… Палец Бранда показывал на бойцов — те становились в пары. Меня Бранд поставил в пару с Даксом.

— Unus, — сказал Бранд.

«Один».

Бранд снял со стойки меч и щит. Подошёл к ближнему бойцу, поставил его перед собой со щитом. Замахнулся.

— Dextra, — сказал Бранд.

«Право». Тоже знакомое слово.

Меч Бранда пришёл справа, ровно в верхнюю треть щита. Плетёный ивняк скрипнул, погасил удар. Державший его в руке боец чуть пошатнулся.

— Tres. Supra, — сказал Бранд.

«Три. Сверху».

Бранд нанёс три коротких удара сверху: один за другим. Боец подставлял щит, чуть приседал после каждого удара. Дерево стучало о дерево — глухо, часто. На третьем ударе боец со щитом зашипел сквозь зубы. Логику этого занятия я уловил ещё вчера.

Бранд опустил меч. Обвёл нас взглядом: взглянул на наши стойки, на оружие в наших руках; в лица нам он не посмотрел. Показал открытой ладонью на меня, потом сжал кулак: бьёт. Показал на Дакса, приложил ладонь к предплечью: защищается.

Я — атакую. Дакс — в защите.

Дакс перестал ухмыляться. Взял щит, продел руку в лямку, плотно её подтянул. Встал в стойку — левую ногу выставил вперёд, щит поднял на уровень груди, опустил подбородок. Готовился всерьёз. Но правое плечо у него дёрнулось. Ушло вверх и назад: на палец, не больше — ещё до того, как щит приподнялся чуть выше. Дакс «телеграфировал», как его движения назвал бы Кравцов.

Плечо Дакса приходило в движение раньше руки. Рычаг тянул за собой всю защитную конструкцию. Передо мной сейчас был не деревянный столб. Теперь передо мной стоял живой человек, готовый среагировать на мои удары. И раздававший подсказки. Плечо выдавало намерения Дакса за долю секунды до движения руки. Дёрнется вверх — следом поднимется щит. Качнётся вбок — туда же сместится защита. Дакс будет делать так каждый раз. Телеграфировать.

Бранд отступил к стене. Скрестил руки на груди. Встал так, чтобы хорошо нас видеть.

— Incipe, — сказал он.

Незнакомое слово.

Бранд качнул подбородком в мою сторону. «Начинай». Тут перевод не нужен: ещё одно слово в мою копилку.

Я ударил справа. Меч пошёл по дуге. Плечо, локоть, кисть — я держал их на одной линии, как и когда отрабатывал этот удар на палусе. Полшага вперёд, сметил центр тяжести. Опёрся на выставленную вперёд ногу.

Дакс поднял щит. Ивняк принял удар, чуть спружинил. Отдача ушла мне в локоть — чувствительная.

Дакс оскалился: мол, ну?

Я ударил снова. Плечо у Дакса дёрнулось за долю секунды до движения щита — я прочёл это заранее, ещё до того, как рука сдвинула щит. Скорректировал угол удара. Ударил в третий раз, ниже: под щит.

Дакс опустил щит вслед за плечом, но успел. Край ивняка всё же чиркнул по моему клинку, увёл его в сторону. Дакс снова улыбнулся — будто бросил мне вызов. Я вызов принял. Удар. Три удара сверху. Меч стучал по щиту: дерево об ивовые прутья. Скрипел песок под ногами. Пыль поднималась от топтавших песок ног, взлетала выше щиколоток.

Бранд задавал темп ударами ладоней. Хлопок — удар. Хлопок — удар. Ровно, как метроном. Дакс держался. Синие круги под глазами, белые костяшки на лямке щита, шорох песка под его правой ногой — он ставил её медленно, на носок, прежде чем перенести на неё вес тела. Задержка на каждом подшаге. Я помнил и это. Хлопки стали чаще: Бранд увеличил темп боя.

Дакс стал запаздывать. Плечом дёрнул раньше, чем я нанёс удар. Я скорректировал движение — щит опоздал. Меч чиркнул по краю щита, соскользнул к предплечью Дакса — я сознательно придержал его, увёл клинок в сторону. Дакс отшатнулся, закрылся щитом, восстановил стойку. Втянул воздух сквозь зубы: резко, с присвистом.

— Sta!

Бранд поднял руку, показал нам открытую ладонь.

Мы замерли.

Почти все бойцы во дворе замерли вместе с нами — соседние пары не завершили удары, все посмотрели на нас.

Дакс тяжело дышал. Его грудь часто вздымалась под туникой, по виску сползала капля влаги. Я дышал ровно. Пока. Я бил вполсилы, гасил инерцию в точке контакта; и после каждого удара возвращался в стойку. Действовал расчётливо. Тело помнило доработку на палусе. Правая рука помнила траекторию движения — следовала по ней чётко.

Ко мне подошёл Бранд. Забрал у меня меч, поднял его к плечу. Показал (медленно), чтобы я запомнил каждую фазу нового движения: замах — от плеча, не кистью. Бранд повёл клинок по диагонали, вниз и вбок — к Даксу. Сделал доворот кистью — короткий, резкий. И снизу пробил вверх: под нижний край сплетённого из ивовых прутьев щита.

Четыре движения: новая связка.

Бранд вернул мне меч, отступил на шаг.

— Fac, — сказал он.

«Делай».

Я посмотрел на Дакса. Дакс сглотнул — его кадык дёрнулся. Дакс поднял щит выше, прижал к нему подбородок, зажмурился на миг и открыл глаза. Правое плечо пари этом жило своей жизнью.

Я замахнулся.

Диагональ — Дакс закрылся сверху, как я и хотел. Доворот — он повёл щит за плечом, вправо, точно за моим финтом, туда, куда я его и вёл. Открылся снизу. И я пустил клинок под щит: снизу вверх, резко.

Клинок прошёл под нижним краем щита. Ударил плашмя — по бедру. В последней фазе движения я расслабил руку. Меч не хлестнул — толкнул. Клинок ударил плашмя — в бедро. Куда я и целил.

Дакса резко выдохнул — сдавленно, всем нутром; воздух из его груди вышел с хрипом. Глаза на секунду остекленели. Щит перекосился, сполз. Нога подломилась. Дакс осел на колено, потом завалился на бок, в песок.

Знакомый мне амулет с кожаным шнурком выскользнул из-под его туники, упал на землю.

Я отшагнул назад, опустил меч. Удар прошёл. Сила погашена в точке контакта. Кость цела — я понял это по звуку. Сломанная кость дала бы сухой треск, я слышал такой на стройке. Сейчас треска не было.

Я вытер ладонь о тунику. Пыль на мозолях смешалась с потом и с остатками мази, скаталась серыми катышками. Я посмотрел на свою правую руку. На Дакса не смотрел — тот лежал на песке, втягивал воздух короткими вдохами.

Подошёл Бранд. Постоял над Даксом секунду — глянул на бедро, на то, как Дакс держится за ногу. Потом перевёл взгляд на меня. Кивнул. Ни слова. Развернулся и пошёл к следующей паре бойцов.

Инженерная система сработала. Замах, диагональ, доворот, укол под щит — всё легло, как в расчёте. Значит, на арене я ударю так же. По той же дуге, теми же четырьмя движениями. Разницы никакой — только меч будет настоящим.

Я сглотнул. Почувствовал тошноту.

Дакс оперся на щит, встал на одно колено, выждал десяток секунд и только потом поднялся на ноги. На меня не смотрел. Растирал бедро ладонью, кривился. Подобрал с песка амулет, сунул его обратно под тунику.

Солнце вышло из-за восточной стены. Тени палусов укоротились, отползли к столбам. Стало видно каждую пылинку. Двор нагревался: камень стены терял накопленную за ночь прохладу.

Я вытер о тунику вторую ладонь. Встал к палусу.

Солнце поднималось всё выше. Утро только начиналось.

* * *

За ужином в столовой было тесно и душно. Пахло подгоревшим маслом и человеческим потом. Коптила и пованивала лампа под низким сводом. За столами сидели обитатели людуса и активно стучали деревянными ложки о глиняные миски. Вслух не разговаривали, но изредка перешёптывались — эти шепотки сливались в тихий гул.

Я ел с аппетитом. Рацион сегодня был прежним: каша, ломоть серого хлеба, вода в глиняной кружке. Слева меня сидел ветеран нумидиец. Ел молча, не роняя на столешницу ни крошки: подбирал кашу со стенок миски коркой, дочиста, и эту корку потом с видимым удовольствием отправлял в рот. За весь ужин он не произнёс ни слова.

Справа за стол рядом со мной втиснулся Дакс. Ел он с аппетитом, черпал полной ложкой, дул на кашу. Я отломил горбушку, обмакнул её в кашу. Посмотрел на Дакса. Тот перехватил мой взгляд, хмыкнул с набитым ртом. Мотнул головой на моё бедро, потом ткнул ложкой в своё и скривился: мол, за мной должок, поквитаемся.

Я пожал плечами.

Он ухмыльнулся, дёрнул бровью и вернулся к миске, выскребая из неё остатки каши.

* * *

Вечером камни стены отдавали накопленное за день тепло. Я прижимался к ним спиной, вытянув ноги на остывающем песке. Двор пустел. Бойца разбредались по камерам, шаркая сандалиями. За воротами прогромыхала телега — доски колёс, окованные железом, простучали по камню дороги и стихли в стороне города.

Я поставил между колен горшок с мазью, откупорил тряпицу, поддел содержимое горшка двумя пальцами. Жижа шла густо, тянулась нитью. Пахла мёдом и подгоревшим жиром. Я растёр остаток мази по правой ладони, по вздувшимся у основания пальцев мозолям. Мазь холодила, потом впитывалась и стягивала кожу.

Заметил шагавшего ко мне Рудольфа. Тот подошёл неспешно и будто бы нехотя, взглянул на мою руку и на горшок; опустился рядом со мной на корточки, локтем оперся о колено. Пришёл он со стороны ворот, из города. От него тянуло оливковым маслом, вином, дорожной пылью и кислым конским потом.

— На рынке нынче болтают… — сказал Рудольф вполголоса. — И на кухне тоже. Повар от мясников слыхал, мясники — от людей префекта…

Рудольф замолчал, заглянул в горшочек — убедился, что в том ещё осталась мазь.

— О чём болтают? — спросил я.

Зевнул.

— Готовят большой мунус. Эдитор уже внёс Требонию задаток — монетой.

Рудольф помолчал.

— И про тебя, Арн, на кухне поминают. Будто сегодня во дворе Бранд к тебе сам подходил…

Он замолчал, почесал пальцем кадык.

Я закупорил горшок тряпицей.

— Ты мне третьего дня говорил: он твою руку приметил.

Рудольф глянул на мою левую ладонь, потом мне в лицо.

— А теперь с тобой возится. Больше, чем с другими новичками, так сказывают. Ты сам-то, Арн, что об этом думаешь?

Рудольф сощурился.

Я зачерпнул левой рукой горсть песка. Пропустил его сквозь пальцы — тонкой струйкой, выронил на землю всё до последней песчинки. Обтёр ладонь о тунику.

— Ничего пока не думаю.

Рудольф хмыкнул.

Он пожевал губами и зашёл иначе:

— Мунус.

Замолчал, окинул взглядом двор. Снова взглянул на меня.

— Игры. — Рудольф понизил голос на полтона. — Я слышал. Бой в программе. Sine missione.

Слово было новое. Рудольф прочёл это по моему лицу — я не переспросил, но и не кивнул.

— Без пощады, — сказал он. — Проигравшего с арены не уводят. Живым. Добивают. Там же, на песке.

Он замолчал. Повёл глазами в сторону ворот, где у столба стоял охранник. Тот ковырял ногтем в зубах, рассеяно смотрел на дорогу.

Далеко, за стеной, погонщик гнал скотину — я услышал это: глухой топот, ленивый окрик.

Рудольф выждал, пока звук отдалится.

— Эдитору такая смерть в лишний расход, — продолжил он тише. — Убьют бойца по программе — он платит ланисте сверху. Полную цену. Компенсация. Требонию невыгодно отдавать бойца под нож задаром, вот покупатель и покрывает расход.

Я сдал в кулак натёртую пахучей мазью правую ладонь.

Искоса взглянул на Рудольфа и спросил:

— А если боец проиграет, но выживет?

— Заплатят меньше. Раненого залатают, он ещё выйдет на песок, ещё принесёт денег. Только…

Рудольф повёл плечом.

— Sine missione. Мёртвый выходит один раз. За него и берут вдвое.

— Сколько?

Рудольф не ответил сразу. Большим пальцем нашёл ноготь указательного, потёр его: медленно, будто подсчитывал в уме.

— За новичка? Тысяча. Тысяча двести, если ланиста торгуется лениво. Ветеран втрое дороже. Оттого ветеранов в sine missione суют редко: денег жалко.

Скрипнул песок.

Я поднял голову.

Дакс проковылял через двор к колодцу. Правую ногу он ставил осторожно, на носок: мой утренний удар не остался без последствий. У колодца Дакс взялся за ворот обеими руками и потянул. Цепь пошла с натугой, бадья скрежетнула о камень сруба.

Я перевёл взгляд с Дакса на горшок между колен. С горшка — обратно на Дакса у колодца. С Дакса — на Рудольфа.

Спроси:

— Масло сейчас почём? За амфору.

Рудольф моргнул.

— Масло? Сестерциев пять. Шесть, если спрос хороший.

Я прикинул: тысяча двести сестерциев — это двести амфор масла. Или один Дакс, если его выставят по программе Sine missione и добьют на песке. Или один… я. Я сейчас стою столько же, сколько и двести амфор оливкового масла — тысяча двести сестерциев.

Рудольф покосился через плечо — на дверь кухни, палусы. Понизил голос почти до шёпота.

— На такое и ставят чаще всего новичков. Дёшевы, не жалко. Кого… решает Требоний. Но глядит он на слово Бранда: тот скажет, кто расходным материал, а кто выгодное вложение.

Рудольф пожевал губами. Скосил на меня глаза.

— Перспективных берегут, — сказал он. — До поры. Чтобы не продешевить.

Он замолчал.

Я посмотрел на него — он отвёл глаз.

— Тот боец, — сказал я. — О котором ты рассказывал. Обоерукий. Воспитанник Бранда Его тоже берегли?

Рудольф замер. Он оглянулся на ворота, потом на дом. Оттуда не доносились ни голоса — ни смех, ни стук посуды.

Только охранник у столба переступил с ноги на ногу, сандалия скрипнула о камень.

— Берегли, — выговорил он совсем тихо. — Пока о нём не заговорили в Риме. А как заговорили — стали ставить на бои дороже. Раз за разом, против самых сильных. Прибыльно. Престижно. Выгоду с него снимали, как жир с котла.

Рудольф придвинулся ближе. Дохнул мне в лицо луком и кислым вином.

— Земляк он Бранду был. С одного берега, на одном языке говорили. Бранд с ним…

Рудольф замолчал, посмотрел на стоявший у моих ног горшочек.

Я сказал:

— И?

Рудольф начал провёл ладонью по колену, стряхнул с него песок, которого там не было.

— И… был один бой на вершине. Всё.

Он упёрся рукой в бедро, распрямился, охнул под нос.

— Больше повар не сказал. А я не выспрашивал.

Рудольф постоял надо мной. В сумерках лицо его выглядело серым, безжизненным.

— Слава, Арн, она о двух концах. Кого заметили, запомнили — того и продают дороже. Береги себя, Арн.

Рудольф развернулся и побрёл к воротам, чуть загребая сандалиями загребая песок.

Охранник у столба на него взглянул — равнодушно; и отвернулся.

* * *

Ночью в камере было тихо.

Тишина была и за окном — непривычно.

Дакс лежал лицом к стене. Дышал ровно, глубоко, спокойно. В кулаке у груди он сжимал амулет — я слышал, как поскрипывал кожаный шнурок под его пальцами. Скрип. Тишина. Скрип…

Я лежал на спине, смотрел в потолок, которого сейчас почти не видел. Считал вдохи Дакса.

Один. Два. Три. На седьмом вздохе шнурок опять скрипнул. Дакс подтянул колено — здоровое — а ушибленную ногу оставил вытянутой, будто берёг бедро даже во сне.

Тысяча двести сестерциев или двести амфор масла — столько сейчас стоили и я, и Дакс.

Завтра снова спарринг. И послезавтра. Выживем в первом бою на арене — прибавим в цене… ещё на несколько амфор с маслом.

Товар. Как масло.

Я закрыл глаза.

Дакс во сне сжал в кулаке амулет. Скрип. Тишина.

Скрип…