В мужском будуаре, т. е. курильной комнате элегантного игорного дома, курили и пили четверо мужчин. Они были не то чтобы молоды, но и не стары, не красивы, хотя и не безобразны, но независимо от их возраста все они, бесспорно, были отмечены печатью ветеранов наслаждения, во всех чувствовалось то неуловимое нечто, та холодная и насмешливая грусть, которая ясно говорит: «Мы славно пожили, а теперь ищем чего-нибудь, что мы могли бы любить и уважать».

Один из них завел разговор о женщинах. Было бы, конечно, мудрее совсем не заговаривать на эту тему, но есть немало умных людей, которые, выпив стакан – другой вина, отнюдь не склонны пренебрегать банальными разговорами. В таких случаях рассказчика слушают, как слушали бы легкую бальную музыку.

– Все мы, мужчины, пережили возраст ангельской невинности, когда за неимением дриад мы готовы были обнимать стволы дубов. Это первая ступень любви. На следующей ступени мы уже начинаем выбирать. Способность рассуждать, бесспорно, знаменует собою падение. Тут мы начинаема гнаться непременно за красотой. Что касается меня, господа, то могу похвалиться тем, что давно уже достиг климактерического периода – третьей ступени жизни, когда красота сама по себе уже не удовлетворяет нас более, если только она не приправлена ароматами, нарядами и т. п. Я готов даже признаться, что стремлюсь иногда как к неизведанному блаженству, к некоей четвертой ступени, знаменующей собою полное успокоение. Но в течение всей моей жизни – разве только за исключением младенческих годов – я более чем кто-либо был чувствителен к раздражающей глупости, к невыносимой ограниченности женщин. Если я что-либо особенно люблю в животных, так это их непосредственность и простоту. Судите же сами, что я должен был выстрадать от моей последней любовницы. Это была незаконная дочь одного принца. Она была, разумеется, хороша собой, иначе зачем бы я взял ее! Но это превосходное качество сочеталось в ней с несносным, уродливым честолюбием. Это была женщина, которой вечно хотелось разыгрывать роль мужчины. «Какой вы мужчина! Вот если б я была мужчиной! Из нас двоих мужчина – это я». Вот неизменные, надоедливые слова, срывавшиеся с ее уст, между тем как мне хотелось слышать из них одни только песнопения. Если мне случалось – по поводу какой-нибудь книги, поэмы, оперы – выразить свое восхищение, она говорила: «Вы находите, быть может, что это очень сильно? Да разве вы понимаете, что такое сила?» И она принималась аргументировать. В один прекрасный день она взялась за изучение химии. и с тех пор между ее губами и моими вечно торчала какая-нибудь склянка. При этом она была порядочная недотрога. Если мне случалось бывало в пылу любви позволить себе с ней маленькую вольность, она съеживалась, как неосторожно задетая мимоза.

– Чем же это кончилось? – спросил один из трех остальных. – Я не думал, что вы так терпеливы!

– Господь Бог ниспослал мне средство от напасти, – ответил первый. – В один прекрасный день я застал эту Минерву, алчущую идеальной силы, наедине с моим слугою и в такой позе, что мне оставалось только незаметно удалиться, чтобы не заставить их покраснеть. К вечеру я отпустил их обоих, уплатив им все, что с меня следовало.

– Что касается меня, – сказали прервавший, – то я могу пожаловаться только на самого себя. Счастье посетило меня, но я не узнал его. Не так давно судьба даровала мне обладание женщиной, которая была, бесспорно, самым нежным, самым покорным и самым преданным из созданий – и всегда полна готовности! И без малейшего увлечения! «Хорошо! Конечно! Если только вы желаете!» – таков был ее обычный ответ. Колотите палками по этой стене или по этой кушетке – и вы извлечете из них больше вздохов, чем самые бешеные порывы любви могли их исторгнуть из груди моей возлюбленной. После года совместной жизни она призналась мне, что ни разу не испытала наслаждения. Мне опротивел этот неравный поединок, и несравненная девица эта вышла замуж. Впоследствии мне пришла фантазия повидаться с нею, и она сказала, показывая мне полдюжины славных ребят: «Так вот, дорогой друг мой, ваша бывшая любовница осталась столь же целомудренной и в качестве супруги». Ничто не изменилось в этой особе. Иногда я жалею о ней! Мне следовало бы на ней жениться.

Все рассмеялись и третий, в свою очередь, начал: – Господа, я изведал отрады, которыми вы, быть может, пренебрегли. Я буду говорить о комическом в любви, о том виде комизма, который, однако, не исключает восхищения. Я восхищался моей последней любовницей, быть может, более, чем вы могли любить или ненавидеть ваших. И все восхищались ею точно так же, как я. Когда мы входили в ресторан, все через несколько минут забывали о еде и принимались глазеть на нее. Даже лакеи и кассирша поддавались этому заразительному восторгу до того, что забывали свои обязанности. Словом, я прожил некоторое время бок о бок с истинной диковиной. Она не переставала есть, жевать, прожевывать, пожирать, поглощать, но все это с самым воздушным и беззаботным видом. В течение долгого времени она внушала мне настоящий восторг. У нее была какая-то нежная, мечтательная, английская и романтическая манера произносить: «Я голодна», и она повторяла эти слова днем и ночью, показывая прелестнейшие в мире зубки, которые вы нашли бы столь же трогательными, как и забавными. Я мог бы нажить целое состояние, показывая ее на ярмарках, как некое всепожирающее чудовище. Я кормил ее хорошо и все-таки она покинула меня…

– Для поставщика провианта, вероятно?

– Что-то в этом роде. Для какого-то интендантского чиновника, который благодаря кое-каким безгрешным доходам имел возможность предоставить бедняжке порцию, достаточную для насыщения нескольких солдат. Таковы по крайней мере мои предположения.

– А я, – сказал четвертый, – я перенес ужасающие страдания из-за того, что как раз противоположно обычному женскому эгоизму. Я нахожу, что вы напрасно жалуетесь на несовершенство своих любовниц, вы чересчур счастливые смертные!

Это было произнесено весьма серьезным тоном. Сказавший это человек был кроткого и степенного вида и по физиономии его можно было бы принять за особу духовного звания, но физиономия эта как-то странно освещалась теми прозрачно-серыми глазами, взгляд которых как бы говорит: «Так я хочу!», или «Так нужно!», или же «Я не прощаю!»

– Если бы вы, Г., при вашей нервозности, или вы оба, К. и Ж., при вашем малодушии и легкомыслии, были связаны с такой женщиной, с какой пришлось иметь дело мне, вы бы сбежали или умерли. Я, как видите, выдержал. Вообразите себе особу, решительно неспособную ошибиться – ни в чувстве, ни в расчете; вообразите себе убийственно-невозмутимую ясность духа, преданность без рисовки и без пылких фраз, кротость без слабости, силу без резкости. История моей любви подобна нескончаемому странствию по какой-то чистой, зеркально-гладкой поверхности, головокружительно-однообразной и отражавшей все мои чувства и поступки с беспощадной чувствительностью моей собственной совести, так что я не мог позволить себе ни единого неразумного поступка или чувства без того, чтобы тотчас же не заметить немого укора со стороны этого неотлучно сопутствующего мне призрака. Любовь явилась для меня чем-то вроде опеки. Сколько глупостей помешала она мне сделать и как я жалею, что их не сделал! Сколько долгов, уплаченных вопреки желанию! Она лишила меня всех тех отрад, какие могло доставить мне мое безрассудство. Ее холодные непререкаемые правила заграждали путь всем моим капризам. И к довершению всего, когда опасность оказывалась миновавшей, она даже не требовала от меня благодарности. Сколько раз приходилось мне сдерживать себя, чтобы не броситься на нее и не схватить ее за горло, крича: «Да будь же ты не так совершенна, несчастная, чтобы я мог любить тебя без тягости и без злобы!» В течение нескольких лет я преклонялся перед нею, с сердцем, переполненным ненавистью. И наконец… умереть суждено было все-таки не мне!

– А, – воскликнули остальные, – так, значит, она умерла?!

– Да. Больше так не могло продолжаться. Любовь превратилась для меня в удушающий кошмар. Победить или умереть, как говорят в политической борьбе, – такова была альтернатива, поставленная мне судьбою. Однажды вечером, в лесу… на краю залитого водой оврага… после меланхолической прогулки, когда ее глаза отражали ясность небес, а в моем сердце кипел ад…

– Как?!

– Что?!

– Что вы хотите сказать?!

– Это было неизбежно. Мне слишком свойственно чувство справедливости, чтобы я мог прибить, оскорбить или уволить безупречного слугу. Но нужно же было как-нибудь согласить это чувство с тем гнетущим ужасом, какой она мне внушала; освободиться от этого существа, не погрешав против своего уважения к нему. Что же мне, по-вашему, было с ней делать, если она была совершенна?

Три остальных собеседника посмотрели на него неопределенным, слегка оторопевшим взглядом, как бы показывая, что они не поняли, и в то же время как бы давая понять, что они, со своей стороны, чувствуют себя неспособными к такому жестокому, хотя и достаточно обоснованному поступку. Затем велено было принести еще несколько бутылок вина, чтобы как-нибудь убить живучее время и ускорить медлительное течение жизни.