Адриана сидит и угрюмо смотрит на свои большие кожаные ботинки, пока ее мать перечисляет все, что ее не устраивает.

— Она меня не уважает, игнорирует все мои просьбы, хлопает дверьми и, простите, доктор, посылает меня куда подальше. Она не уважает свою тетю, которая для нее как вторая мать. Она дерется со старшей сестрой и кузинами. Ей четырнадцать, но она физически борется с ними…

В этот момент Адриана усмехается.

Вероника, мама девочки, подпрыгивает всем телом, рассказывая обо всем этом. За ней висит доска объявлений, увешанная плакатами обо всем, что может пойти в жизни не так, и контактными данными людей, которые могут помочь.

— Видите, как неуважительно она себя ведет? — продолжает Вероника. — В школе о ней беспокоятся. Она перестала выполнять домашнее задание, грубит учителям. Только в этой четверти ее уже трижды оставляли после уроков. Меня спросили, нет ли у нее СДВГ, доктор. Раньше она никогда себя так не вела, была примерной ученицей. Я действительно думала, что она станет тем членом семьи, у которого… что-то получится. Сейчас нельзя запускать учебу.

Она делает паузу, чтобы отдышаться.

— А еще — мне все равно, Адриана, я скажу об этом доктору — она день и ночь торчит в доме своего парня!

— Он просто мой друг, а не парень! — перебивает она мать, бросая на нее презрительный взгляд. — Это не одно и то же.

На ней черные брюки и школьный джемпер, на коленях — желтая шерстяная шляпа, а на шее — большие красные наушники, из которых доносится слабый звук голоса и гитар. Над ее головой висит копия портрета испанского дипломата XVIII века. На полке сбоку лежат маленькие пластиковые модели мозга, позвоночника и шейки матки, которые я иногда использую при беседах с пациентами.

— Видите, доктор, как она реагирует, когда я хочу ей помочь, — говорит Вероника.

— Адриана, не могла бы ты выключить музыку? — прошу я. Она запускает руку в карман и нажимает на кнопку.

Вероника, похоже, удивлена, что ее дочь отреагировала на мою просьбу. Она смотрит на меня, подняв брови.

— Ей четырнадцать лет, и я не знаю, к чему это все приведет, — говорит она. — Не понимаю, что происходит. С тех пор как ее отец вернулся в Бразилию, я не знаю, как ее контролировать.

Адриана, хмуро разглядывая ботинки, закатывает глаза. Вероника драматично взмахивает руками.

— Доктор, я не знаю, чем все это кончится, — говорит она скорее Адриане, чем мне. Я пытаюсь понять, что ответить, но девочка меня опережает.

— Ты закончила? — с сарказмом спрашивает она мать.

— Да, Адриана, на настоящий момент, — отвечает Вероника, с недоверием глядя на нее.

— Может, теперь ты выйдешь, чтобы я могла поговорить с доктором наедине?

Мать вздрагивает, будто ее физически ударили. Слезы наворачиваются на ее глаза, и она быстро отводит взгляд от Адрианы, пытаясь скрыть это.

Макияж на ее красивом лице не скрывает морщинок на лбу и кругов под глазами. Хотя Адриана сидит, я понимаю, что она значительно выше матери. Она ведет себя гораздо спокойнее и не поднимается со стула, в то время как ее мать не может оставаться на месте.

— Вы видите, доктор, с чем мне приходится иметь дело? — говорит ее мать.

Я нейтрально киваю.

— Возможно, это действительно хорошая идея, — говорю я Веронике. — Тогда Адриана сможет поговорить со мной открыто.

Вероника выглядит напуганной, будто я уже занял не ее сторону.

— А потом мы поговорим все вместе, — добавляю я.

— Вразумите ее, — умоляюще говорит Вероника, поднимая с пола красную кожаную сумочку, — и попытайтесь выяснить, что с ней происходит.

Адриана равнодушно наблюдает, как ее мама выходит из кабинета. Как только дверь закрывается, она поворачивается ко мне и с опаской смотрит, словно гадая, чего от меня следует ожидать.

— Похоже, все сложно, — говорю я.

— Ага, — отвечает она и замирает.

— Расскажи, что не так, — говорю я, словно у меня есть все время на свете. Мы сидим в тишине. До этого момента Адриана казалась мне более жесткой и мудрой, чем ее мать. Теперь она вдруг стала похожа на ребенка.

— Я в депрессии, — говорит она тихо. Вся грубость исчезла. Она сидит очень спокойно.

— Расскажи мне об этом.

— Я в депрессии три года. Даже помню день, когда все началось.

— Что произошло?

— Ничего, — отвечает она, качая головой. — Я проводила выходные в доме моей тети со многими другими родственниками. Мама забрала меня, и, когда мы ехали в город, я вдруг почувствовала это…

Она вертит в руках желтую шляпу.

— Это сложно описать, — говорит она и бросает на меня взгляд, чтобы убедиться, что я слушаю. — Это было похоже на боль в животе, и мне вдруг показалось, что ничего уже не будет прежним. С тех пор это ощущение меня не покидало.

Мы сидим в тишине, пока она думает.

— Мне стало хуже, — продолжает она. — На прошлое Рождество мы полетели в Бразилию, чтобы встретиться с моим отцом. Мы с папой плавали в бухте, когда я почувствовала, что меня уносит течением.

Она замолкает и звучно сглатывает. Слезы застыли на ее нижних веках, и она смотрит прямо перед собой, будто хочет, чтобы они уравновесились и не капали.

— Когда я поняла, что происходит, я поплыла по направлению к морю.

Я смотрю на нее и понимаю, что она выглядит очень уязвимой в своем взрослом теле.

— Ты хотела умереть? — спрашиваю я.

Она яростно вытирает глаза рукавом.

— Думаю, да.

Мы сидим молча.

— Что произошло потом?

— Папа подплыл ко мне и вытащил меня на берег.

— Что ты почувствовала на берегу? — спрашиваю я.

— Изнеможение. Я не вставала с постели несколько дней. Я рассказала родителям о том, что произошло, и они отвели меня к психиатру.

— Тебе это помогло?

— Немного. Он задал мне много вопросов, а потом сказал, что это трудное время в жизни каждого человека.

Она вызывающе смотрит на меня.

— Несколько дней мне было немного лучше, но потом я снова ощутила внутреннюю пустоту. Позднее на тех же каникулах я надела одежду отца.

Она пристально смотрит на меня, чтобы отследить мою реакцию.

— Ясно, — отвечаю я. — Что случилось потом?

— Я почувствовала себя спокойной и счастливой.

— Понимаю, — говорю я. — Что дальше?

— Так я чувствую себя счастливой, — отвечает она.

Адриана украла немного папиной одежды и по возвращении домой стала регулярно надевать ее за закрытой дверью своей комнаты. В такие моменты она всегда чувствует себя в ладу с самой собой.

— Что ты об этом думаешь? — спрашиваю я.

— Я не знаю, — отвечает она, впервые улыбаясь. — Я читала всякие вещи о трансгендерах в интернете, но я не знаю… А что вы об этом думаете?

Я смотрю на портрет над головой Адрианы. Это красивая картина маслом, срисованная моим пациентом-трансгендером с оригинала XVIII века. На картине передана идея о личности человека внутри его тела. Дипломат выглядит умным и спокойным. У него мягкое мясистое тело. Он великолепен в своей синей, золотой и белой одежде с красными деталями. В одной руке он держит книгу. Выражение его лица трудно прочитать. Его рот улыбается, а глаза нет.

В нашей клинике наблюдаются несколько пациентов-трансгендеров, и, как всегда, чаще всего мы видим тех, у кого дела идут не очень хорошо. Художник, написавший эту копию, еще находится в своем нелегком путешествии.

— Могу я задать тебе еще несколько вопросов, прежде чем отвечу? — спрашиваю я.

Адриана поднимает брови и улыбается моей уклончивости. Я смеюсь.

Я спрашиваю ее о семье. Они все приехали из Бразилии, когда Адриана была малышкой, и она помнит лишь улыбающуюся бабушку, которой уже нет, и ее до сих пор живого попугая. Родители Адрианы много ссорились. Ее отец был музыкантом, и им всегда не хватало денег. У Адрианы сложились доверительные отношения с отцом, и ей казалось, что мать стала ревновать. Формально ее родители все еще женаты, но последние пять лет отец живет и работает в Бразилии, поэтому Адриана видится с ним только два раза в год. Девочка злится на отца за то, что он уехал от них, но понимает, почему он это сделал.

— Он не мог найти здесь работу, и, думаю, мама сводила его с ума.

Теперь она живет в одном доме с матерью, старшей сестрой, братом, тетей и двумя двоюродными сестрами. Адриана испытывает жалость к матери и разведенной тете.

— Они одержимы мужчинами, хотя те отвратительно с ними обошлись. Это жалко. Я ненавижу говорить об этом и слушать разговоры на эту тему.

Когда мать Адрианы нелестно высказывается о ее отце, девочка злится и заступается за папу.

В школе Адриане тяжело общаться с другими девочками, которых она считает поверхностными, зацикленными на внешности и слишком эмоциональными.

Она ненавидит противостояние между полами, и ее раздражает, когда мальчики и девочки судят о ней по внешности. Как правило, ей не нравится одеваться по-женски, и она старается выглядеть настолько мужественно, насколько позволяют правила о школьной форме.

У нее год идут месячные, и ей не нравится, что они делают ее более эмоциональной и женственной.

У нее есть друг Робби, ему она может рассказать все. Ей нравится проводить с ним время.

— Он мыслит открыто и позволяет мне примерять свою одежду.

— Испытываешь ли ты то же облегчение, когда надеваешь его вещи?

— Да.

— Что думает об этом Робби?

— Он думает, что каждый может быть тем, кем хочет.

— А что об этом думаешь ты?

— Я не знаю, — отвечает она, закатывая глаза. — Наверное, он прав. Не знаю.

— Он твой парень? — спрашиваю я.

— Нет, — говорит она, пожимая плечами. — Меня все это не очень интересует.

Какое-то время мы сидим молча.

— Как думаешь, как отреагировала бы мама, если бы ты рассказала ей об этом? — интересуюсь я.

— А я ей говорила, — отвечает Адриана.

Я удивлен. Вероника говорила о многом, но умолчала об этом.

— И что она думает?

— Ей кажется, что это как-то связано с модой, — говорит Адриана. — Она этого не понимает.

— Наверное, любому родителю нелегко такое услышать.

— Наверное.

— Я уверен, что мама желает тебе только добра.

— Может быть, — говорит Адриана еще тише, чем раньше.

— Все, что она мне рассказала, свидетельствует о том, как сильно она о тебе переживает.

Адриана смотрит на ботинки и кивает, затем поднимает глаза на меня.

— Так что вы думаете? — спрашивает она в третий раз.

Думаю, у меня нет ответа на ее вопрос. Я смотрю на портрет дипломата.

— Я не знаю, что сказать, — отвечаю я.

Она смотрит на меня настороженно.

— Ты сказала, что находишься в депрессии уже три года и даже пыталась покончить с собой, — продолжаю я. — Я считаю, это очень серьезно. Гендер — это сложно. Он имеет физическую, психологическую и культурную сторону. И все это должно сочетаться в одном теле.

Адриана смотрит на кожаные ботинки и улыбается.

— Что бы ты хотела, чтобы произошло дальше? — спрашиваю я.

— Наверное, мне хотелось бы поговорить об этом с кем-нибудь, — отвечает она.

— Думаю, это отличная идея. Давай начнем с консультации психиатра. Ну что, пригласим твою маму и составим план?

— Да, — соглашается Адриана.

Мама девочки ходит по коридору, оживленно разговаривая с кем-то по телефону. Она кладет трубку, как только видит, что я ей машу. Вероника заходит в кабинет и садится рядом с Адрианой, прямо под портретом дипломата. Она вопросительно смотрит на дочь.

— Спасибо за терпение, Вероника, — говорю я и излагаю ей краткое содержание всего, что Адриана только что мне сказала. Когда я говорю об облегчении, которое испытывает Адриана, надевая мужскую одежду, замечаю, что Вероника встревожилась.

— Что вы думаете об этом? — спрашиваю я.

Адриана саркастически улыбается, словно готовясь дать отпор. Однако Вероника сидит молча некоторое время, а затем тихо говорит:

— Думаю, это в значительной мере связано с тем, что происходит между мной и ее отцом. К сожалению, Адриана слышала много наших ссор.

Вероника поворачивается к дочери.

— Мне очень жаль, Адриана, — говорит она.

Глаза девочки наполняются слезами, и она агрессивно вытирает их рукавом.

— Я все понимаю. Кому хочется быть женщиной в этом мире? — спокойно говорит Вероника. Она вдруг показалась мне очень молодой. — Подростковый возраст — очень трудное время. Адриана, вбивая себе в голову какую-то идею, ты можешь быть очень упрямой. Ты унаследовала это от меня. Я боюсь того, что может произойти с тобой, если ты будешь следовать этой идее.

Когда Вероника говорит это, Адриана замирает и на ее лице отражается страх.

— Еще очень рано думать о чем-то необратимом, — говорю я. — Думаю, нам следует начать с консультации психиатра, чтобы оценить настроение Адрианы и все остальное. Как вы считаете?

Вероника сидит спокойно и думает.

— Я считаю, это правильно, доктор.

— Я сказал Адриане, что вы очень о ней беспокоитесь, — говорю я.

Они встают. Адриана возвышается над матерью. Вероника кладет руку ей на плечо, но девочка сбрасывает ее.

Дипломат смотрит на нас с портрета умными глазами. На его лице легкая улыбка.

Вероника берет сумку и выходит из кабинета. Адриана следует за матерью.