Однажды во время утреннего обхода мы с удивлением замечаем, что Дженет превратилась в мужчину. Когда мы уходили накануне вечером, она лежала на койке в седьмой палате, оправляясь от перелома бедра. Ее сознание было абсолютно ясным, и она звучным голосом рассказывала о своей внучатой племяннице из Канады, которая пишет сюрреалистические портреты. У Дженет были вьющиеся седые волосы и внушительная щетина.

Сегодня утром палата выглядит так же: небольшой деревянный шкафчик с черными тапочками перед ним, окна на стоянку, подоконник с пластиковыми шипами, чтобы на нем не сидели голуби, выцветшая фотография ночной реки на стене. Однако вместо Дженет на койке лежит мужчина, дремлющий в тусклом зимнем свете.

Его голова выглядит большой в сравнении с похожими на палки конечностями, торчащими из-под светло-зеленой больничной пижамы. У него бледная кожа и большая верхняя губа с темными усами над ней.

Младшие врачи и медсестры тихо переговариваются. Наша основная задача — знать пациентов, а об этом мужчине никто ничего не знает, не говоря уже о том, что, черт возьми, случилось с Дженет.

Врач-консультант нежно трясет мужчину за плечо. Мужчина делает последний сонный вдох, открывает глаза и входит в этот мир.

— О-о-о, а-а-а, — мычит он, уставившись на собравшуюся вокруг него толпу людей.

— Здравствуйте, — вежливо говорит консультант.

— Здрасьте, — настороженно отвечает мужчина.

— Простите, что разбудил вас. Меня зовут доктор Эсфахани.

— Ага, — отвечает мужчина, тряся головой, чтобы взбодриться. — Я Боб. Вы кто?

— Доктор Эсфахани, — повторяет он немного громче.

— Не надо кричать, я нормально слышу, — говорит Боб, протягивая руку. Доктор Эсфахани ее пожимает.

— Как, вы сказали, вас зовут? — спрашивает Боб. Он выглядит смущенным, лежа в залитой солнцем кровати в окружении незнакомцев.

— Доктор Эсфахани. Вы в больнице.

— Почему? — спрашивает Боб.

Доктор Эсфахани смущенно улыбается.

— Я не знаю, — говорит он. — Мы пытаемся это выяснить.

Мы стоим в неловком молчании. В палату входит Рашми, одетая в синий мешковатый медицинский костюм. Ее глаза впали, и она выглядит встревоженной — изнанка ночной смены, проведенной в беготне по всей больнице.

Доктор Эсфахани извиняется перед Бобом, и мы выходим из палаты, чтобы поговорить с Рашми.

— Простите, доктор Эсфахани, я задержалась на передаче дел.

— Ничего страшного, — отвечает он.

— Дженет умерла прошлой ночью. Понятия не имею почему. Медсестры даже не звали меня до тех пор, пока она не умерла.

Собравшиеся что-то бормочут. «Дженет умерла? — думаю я. — Вчера вечером она выглядела здоровой».

Доктор Эсфахани спокойно воспринимает информацию и, конечно, мысленно вносит в свой список дел выяснение причин смерти Дженет.

— Там лежит Боб и спрашивает, почему он в больнице, — говорит доктор Эсфахани. — Я ответил, что не знаю.

Рашми пролистывает содержимое своей папки.

— Боб, Боб, Боб…

Она качает головой. Кто-то из стоящих рядом с ней указывает на запись: «Роберт С., палата № 7».

— Ах да, — говорит она. По ее выражению лица видно, что она ничего не знает о нем. — В карте сказано «деменция». Я точно не знаю, почему он здесь. Может, по социальной причине?

Мы возвращаемся в палату, чтобы поговорить с Бобом.

— Как дела? — спрашивает он. Он выглядит несчастным под фотографией ночной реки. — Я Боб, а вы кто?

Если у вас деменция, последнее, чего вы хотите, — это проснуться в незнакомом месте в окружении группы незнакомцев.

Доктор Эсфахани снова представляется, а остальные кивают ему и слегка улыбаются.

— Как вы себя чувствуете, Боб? — спрашивает доктор Эсфахани.

— Хорошо, — говорит он.

— Как дела дома?

— Хорошо.

— С кем вы живете?

— Один.

— Вы нормально справляетесь?

Боб подозрительно смотрит на доктора Эсфахани и складывает руки на груди.

— Очень хорошо, спасибо.

Голубь неловко садится на подоконник между двумя пластиковыми шипами и воркует.

Доктор Эсфахани проводит беглый физический осмотр. Закончив, он благодарит Боба за уделенное ему время и говорит, что позднее к нему подойдет кто-то из врачей, чтобы все обсудить.

— Когда я смогу пойти домой? — спрашивает Боб, не понимая, что происходит.

Доктор Эсфахани уныло улыбается.

— Сначала нам нужно выяснить, почему вы здесь.

Когда медсестра отделения освобождается, она подтверждает догадки Рашми. Боб здесь по социальным причинам. Он жил один в маленьком таунхаусе, и его деменция сильно прогрессировала за последний год. Его ближайшая родственница, племянница с несколькими маленькими детьми, не может забрать его в свою крошечную квартирку. Боб не хочет и не может себе позволить переехать в пансионат для престарелых. Он недостаточно беден, чтобы претендовать на место, финансируемое государством, но из ценного имущества у него только дом. Из-за того, что деменция прогрессировала, у него изъяли водительские права и автомобиль. Однажды у него взорвалась микроволновая печь, и его племянница стала все больше беспокоиться о его безопасности. Боб отказывался от услуг сиделок, потому что либо был слишком горд, либо не понимал опасности своего положения. Вчера Боб упал и не смог подняться с пола. Парамедики привезли его в больницу. Обследование не выявило ничего, кроме деменции и общей слабости, и Боб застрял в больнице. Мы не можем отправить его домой, поскольку это небезопасно. Сейчас зима, и в доме престарелых при больнице нет свободных мест. До тех пор пока Боб, городской совет или Национальная служба здравоохранения не выбьет для него место в доме престарелых, он будет оставаться нашим пациентом и бесцельно занимать ценную койку.

Войдя в палату Боба, чтобы сообщить ему эту новость, я застаю его читающим газету в больших очках в черной оправе.

Я присаживаюсь на край его койки и объясняю, что ему следует оставаться в больнице, пока не будет решено, где он будет жить.

— Но вы говорили, что со мной все нормально, — говорит Боб.

— Да, но… у вас деменция.

— Я здоров, но мне нужно оставаться в больнице?

Он качает головой.

— Да вы с ума сошли, — говорит он, опуская газету на кровать. Я замечаю, что он читал ее вверх ногами.

— Я думал, у вас все забито, ребята?

— Да, больница сейчас заполнена, но мы опасаемся, что дома вы не в безопасности.

— Так можно я поеду домой? — спрашивает Боб.

Я замолкаю. Теоретически он может делать что угодно, но мы на опасной территории. Мы согласимся с его решением остаться, но если он захочет уйти, будем обязаны удержать его на основании неспособности принимать рациональные решения, несмотря на то, что его желание уйти вполне рационально.

Мы не очень хотим, чтобы он был здесь, и он сам не хочет оставаться, но все равно должны удержать его.

— Мы хотели бы, чтобы вы остались в больнице, — говорю я. — Я слышал, что у нас вкусно кормят.

Он внимательно смотрит на меня.

— Вы мне кого-то напоминаете, но я не помню кого, — говорит он.

Я смеюсь.

— Просто нужно время, чтобы вспомнить, — отвечаю я.

Он пожимает мне руку, словно мы заключили деловую сделку.

— Ладно, я останусь, — соглашается он.

Во время утреннего обхода мы узнаем, что Боба перевели в четырехместную общую палату. Это было необходимо, чтобы освободить одноместную палату для умирающего пациента, но Боба из-за его деменции это окончательно сбило с толку.

Все пациенты в пижамах, а врачи в медицинских костюмах. Мы стоим рядом с другим пациентом из этой же палаты, но, пока доктор Эсфахани разговаривает с ним, я не могу сосредоточиться. Дело в том, что Боб хихикает. Он сидит на стуле у своей койки в бледно-зеленой пижаме и выцветшем коричневом халате с орнаментом пейсли. Я вижу, что он заглядывает в другую палату, расположенную в шести метрах, где медсестра Салли застилает койку. Боб снова смеется, а затем начинает возмущаться.

— Только взгляните на нее! — говорит он громко, не обращаясь ни к кому в отдельности и махая рукой в сторону Салли. — Господи, да она все не так делает.

Затем он повышает голос и восклицает на всю переполненную палату:

— Так нельзя делать! Нельзя сворачивать бумагу горизонтально.

Фил, пациент с соседней койки, выглядит рассерженным. У него большая лысина, обрамленная кудрями, очки в проволочной оправе, худое тело, фиолетовый махровый халат в белую полоску и фиолетовый нос. Он похож на безумного профессора.

— Боже, покажите ей, как это правильно делается! — ревет Боб в лицо Филу. — Мы никогда не сдадим заказ вовремя, если будем работать с такой скоростью.

Затем он снова посмеивается.

— Боже, если мой брат увидит, что все делается так, он никогда не расплатится.

— Простите, не могли бы вы заткнуться? — громко говорит Фил. Обычно он тихий и замкнутый, но у него инфекция мочевого пузыря, которая делает его раздражительным, и крики Боба сводят его с ума.

— Успокойся, дорогой, я просто стараюсь помочь, — парирует Боб.

— Просто заткнись, — сердито отвечает Фил, показывая Бобу кулак.

— Ты никогда не имел дело с рулонами, — продолжает Боб, не веря, что Фил отказывается соблюдать субординацию. — Придерживайся книги заказов.

— Я скажу, куда тебе засунуть свою книгу заказов, — говорит Фил, явно раздраженный отношением Боба. — Не указывай мне, что делать, придурок.

Я подхожу к ним.

— Джентльмены, не могли бы вы вести себя спокойнее? Вы в больничной палате. Здесь находятся больные люди.

Фил что-то бормочет и возвращается к обычному спокойному состоянию, но Боб выглядит упавшим духом. Больница? Больные? Только что он был мужчиной в расцвете лет и командовал у себя на работе. Я чувствую вину за то, что так резко вернул его в реальность.

Короткими зимними днями и долгими ночами, плавно переходящими в недели, Боб становится эмоциональной опорой палаты: когда он весел, там весело, когда подавлен, там спокойно, а когда злится, там все пылает. Мы никогда не знаем, к чему придем.

Бывают дни, когда его сознание относительно ясно, но иногда оно колеблется от ясности к спутанности.

Он кажется счастливее, когда погружается в свое прошлое. Когда Боб принимает плату за типографию, где раньше работал, он с апломбом занимает должность заместителя управляющего. Когда в больницу приходят волонтеры и устраивают для пациентов чайные танцы, он с радостью возвращается в мир после Второй мировой войны и на Белые скалы Дувра. Представляя себя в пабе со своим собутыльником-медбратом, он оказывается в своей стихии. Но когда в его мир вторгается реальность или он оказывается на границе между прошлым и настоящим, ему становится тяжело.

Когда больничный лабрадор Олив приходит поднять пациентам настроение, он узнает в нем Лофти, собаку своего брата. Это доставляет ему огромное удовольствие до тех пор, пока он не задается вопросом, где его брат, и до него не доходит, что все на самом деле не так, как он себе представляет. В этот момент он пугается и начинает бушевать.

Когда Боб, погруженный в мир воспоминаний, где еще контролировал свою жизнь и мог делать что угодно, пытается уйти из больницы, нам приходится возвращать его в реальность и напоминать, где он находится. Это всегда воспринимается как предательство.

Поскольку попытки побега случаются слишком часто, мы приглашаем психиатра, чтобы оформить так называемый ордер о лишении свободы и защитить себя юридически. Психиатр, суровый мужчина с бритой головой и галстуком-бабочкой, раздражен тем, что ему приходится заниматься такими черными и трудоемкими вещами.

— Насколько старательно вы искали альтернативную этиологию? — строго спрашивает он нас, младших врачей. — Есть ли другие органические проблемы? Вы вообще потрудились направить его на компьютерную томографию головы?

Я отвечаю, что Бобу поставили диагноз «деменция» год назад в специализированной клинике, и у него нет никаких признаков бреда или чего-то еще, что могло бы вызывать неустойчивое поведение.

— Гм, то есть вы не потрудились, так? — говорит психиатр.

Боба раздражает манера разговора психиатра, и он обращается непосредственно к нему:

— Ты досаждаешь Дугласу?

Психиатр его игнорирует.

— Пожалуйста, незамедлительно организуйте компьютерную томографию головы и позовите меня, когда получите результаты.

Боб взрывается.

— Если бы у тебя в голове было что-то кроме этого дерьма, ты не стал бы разговаривать с Дугласом в таком тоне.

Психиатр пыхтит от негодования.

— Простите, мистер… мистер…

— Это для тебя добром не кончится, дорогой мой, — говорит Боб, тряся кулаком.

В этот момент я их покидаю.

Нам приходится неделю ждать компьютерной томографии, которая, как и ожидалось, показала ускоренное уменьшение мозга, характерное для деменции. Мы снова пригласили психиатра, чтобы подписать нужные бумаги. Через несколько недель Стив, симпатичный физиотерапевт в белой футболке-поло и с козьей бородкой, заходит в палату, чтобы убедить Боба в необходимости выполнять некоторые упражнения.

Известно, что отсутствие физической активности у людей возраста Боба приводит к снижению плотности мышц и костей, на восстановление которой могут уйти месяцы.

Это одна из многих причин, по которым длительное пребывание в больнице может оказаться смертельным для пожилых людей. Боб сидит на стуле, о чем-то задумавшись. Стив нарушает его ход мыслей.

— Здравствуйте, Боб! — говорит он с легким австралийским акцентом. — Меня попросили поработать над вашими квадрицепсами.

Боб оглядывает Стива с ног до головы и оттопыривает длинную верхнюю губу с усами.

— Меня это не интересует, — говорит он. — Никогда не интересовало и не будет.

— Я просто покажу вам несколько упражнений для ног, — говорит Стив. — Они помогут вам стать сильнее.

— В этом нет смысла, — говорит Боб. — Меня это не интересует.

Стив смеется.

— Боб, я только покажу вам несколько упражнений и уйду, — говорит он.

— Ты зря тратишь время, — говорит Боб строго. — Я никогда не буду голосовать за тебя. Никто из нас никогда этого не делал.

— Я не прошу вас голосовать за меня, Боб. Я просто хочу показать вам несколько упражнений. Это не займет много времени, — продолжает Стив с улыбкой.

Боб взрывается от ярости.

— Я сказал тебе, вонючий ублюдок, что меня это не интересует, — кричит он. — Твоя шайка проковыряла этой стране еще одну задницу, откуда вышло три огромных куска дерьма: Тэтчер, Мейджор и кто-то еще.

Стив отступает.

— Послушайте, Боб, почему бы мне не прийти позже? Возможно, вы передумаете.

— Никогда, — кричит Боб. — Я никогда не передумаю.

— О, да заткнись уже! — Фил трясет кулаком.

— Да что ты понимаешь, псих? — кричит Боб в ответ.

— Гораздо больше, чем ты, ублюдок, — парирует Фил. — Если бы у власти стояла твоя партия, мы все копались бы в мусорных баках в поисках еды.

— Ты никак не успокоишься, да? — говорит Боб, качая головой. — Да я лучше буду рыться в мусорке в поисках объедков, чем позволю упасть им с твоего грязного стола.

— О, правда? — возмущается Фил. — По крайней мере, у нас есть стол, и мы не едим с пола.

— Я покажу тебе пол! — говорит Боб.

Он поднимает свое тощее тело со стула, то есть делает как раз то, чего от него хотел Стив. Я встаю со своего места, где заполнял бумаги.

— Боб, я могу вам помочь? — спрашиваю я, стоя в нескольких метрах и наблюдая за его попытками подняться.

— Я сам справлюсь, — говорит он, неуверенно стоя на ногах.

Я неохотно прибегаю к ситуационной уловке.

— Вы в больнице, понимаете? — говорю я. — Сейчас две тысячи…

— Уйди с дороги! — говорит Боб с горящими глазами. Он настроен преподать Филу урок.

— Я не могу вам позволить сделать это, — говорю я, стоя на своем.

Боб дико оглядывает меня с головы до ног. Мне вдруг кажется, что он меня ударит, но вместо этого он что-то бормочет о фашистских головорезах и, шатаясь, устраивается на стуле.

— Если хотите ему помочь, дайте новый мозг, — говорит Фил из-за моей спины.

Палата наполняется соленым запахом подливы.

— Думаю, скоро обед, — говорю я.

В конце концов Боба переводят в другую палату, чтобы снизить напряжение между ним и Филом. Я прихожу сказать ему, что его племянница обратилась в благотворительный фонд для оплаты места в доме престарелых, и нахожу его сидящим в кресле под выцветшей фотографией ярко-желтых подсолнухов. Он тихо плачет, слезы струятся по его лицу. За окном снег мягко покрывает серый город.

— Где я? — спрашивает он, сжимая мою руку. — Что это за место, черт возьми?

Я спокойно объясняю.

— Не понимаю, почему я здесь? — говорит он. Слезы текут по его щекам и скатываются в рот.

Я еще раз объясняю, что мы просто ждем, пока разрешится его ситуация с жильем.

Боб умоляюще смотрит на меня.

— Пожалуйста, помогите мне выбраться отсюда, — говорит он.

— Скоро, — отвечаю я, похлопывая его по руке, и чувствую, что он дрожит.

— Где Дейзи? — спрашивает он.

— Кто такая Дейзи?

Теперь Боб рыдает еще сильнее и хватает ртом воздух.

— Моя невеста, — отвечает он.

— Я не знаю, где она, но могу отправиться на ее поиски через минуту.

Кажется, его это успокаивает.

— Пожалуйста, — говорит он.

— Как вы познакомились? — интересуюсь я, пытаясь утешить его воспоминаниями.

— Дуглас познакомил нас на благотворительном балу Юношеской христианской ассоциации. Она стала первой девушкой, с которой я танцевал.

Он улыбается сквозь слезы.

— Она научила меня джиттербагу[15]… — говорит он и замолкает.

— Понятно, — отвечаю я, наблюдая, как снег медленно покрывает тропинки и дорожки вокруг больницы. Натриевые фонари уже горят, хотя еще только ранний вечер.

— Как выглядит Дейзи? — спрашиваю я.

Он открывает рот, собираясь ответить, но затем останавливается, опускает голову и снова начинает рыдать.

— Я не помню, — говорит он.

Я хлопаю его по руке.

— Не беспокойтесь, я ее найду, — повторяю я и встаю.

Он с подозрением смотрит на меня. Что-то щелкнуло в его голове, и он больше не доверяет моей актерской игре. Он мне не верит.

— Мне нужно выбраться отсюда, — говорит заплаканный Боб. Теперь он возбужден. Он сбрасывает мою руку и пытается встать.

— Не сейчас, Боб, — говорю я, преграждая ему путь.

— Мне нужно уйти, — кричит он, пытаясь меня оттолкнуть.

— Боб, вы в больнице, помните? Вам нужно остаться.

Джейкоб, крупный темнокожий медбрат, встает у меня за спиной.

— Боб, садитесь. Я дам вам чашку чая, — говорит он.

— Отвали, черный ублюдок, — отвечает Боб.

— Вы не должны разговаривать с Джейкобом в таком тоне, — твердо говорю я.

— Не беспокойтесь, — смеется Джейкоб. — Боб не хотел меня обидеть. Мы друзья.

Что-то в тоне Джейкоба успокаивает Боба, и он, всхлипнув, пятится и садится в кресло. Джейкоб берет с тележки чашку чая, и я оставляю их вдвоем. Заглянув в палату через несколько минут, я вижу, что Боб спит, положив голову на массивное плечо Джейкоба. На улице стемнело. Из-за разницы в габаритах Боб похож на мальчика, уснувшего на плече отца. Или Джейкоб напоминает мальчика с тряпичной куклой.

Когда я прихожу в палату утром, Боб дремлет в постели и что-то бормочет. У него на лбу блестят капли пота.

— Я только что измерил его температуру, и оказалось, что у него жар, — говорит Джейкоб.

Я осматриваю его, и по треску в его грудной клетке становится очевидно, что он подхватил инфекцию дыхательных путей. В течение нескольких дней ему будут внутривенно вводить жидкости и антибиотики. В палате очень тихо, когда он, больной, лежит в постели, и персонал крайне обеспокоен, что он может умереть.

— Он выкарабкается, — говорит мне Джейкоб. — Ты крепкий орешек, да, Боб? — добавляет он, поворачиваясь к Бобу. Несмотря на его слова, я замечаю, что он встревожен.

Я звоню племяннице Боба и объясняю ей, что он болен, и возможности лечения ограниченны. Перспектива его смерти заставляет ее погрузиться в размышления. Она очень любит Боба, хотя они никогда не были особенно близки. Он не подпускал людей близко и всегда был довольно замкнутым человеком. Начиная с ее детства и до последнего года, Боб всегда приходил на рождественский ужин к ней и ее семье, но никогда не оставался на ночь. Он и его брат (ее отец Дерек) не знали родную мать и воспитывались в приемной семье, где их не любили. По крайней мере, так она поняла из сухих рассказов своего отца. Она считает, что именно поэтому они оба были такими замкнутыми. Они вместе работали в типографском бизнесе. Боб всегда смотрел на Дерека с восхищением, а Дерек процветал благодаря уважению брата. Она говорит, что когда Боб на год уехал в Манчестер, чтобы попытаться расширить бизнес, Дерек казался сломленным. Когда Боб вернулся, им обоим стало легче.

— Вы когда-либо слышали о Дейзи? — спрашиваю я.

— Нет, — отвечает она. — Кто это?

— Боб говорил о ней. Думаю, это его старая любовь.

— Я никогда о ней не слышала, — говорит она задумчиво. — Он никогда не рассказывал о своих женщинах. Как я уже сказала, он всегда был замкнутым. Он последний представитель этого поколения в моей семье. Будет печально, если никого не останется.

Состояние Боба постепенно улучшается. Жар спал. Он снова начал есть, пить и сидеть в кресле. Однажды утром он делает мне замечание из-за мятой рубашки.

— Над тобой будут смеяться, если ты не приведешь себя в порядок, — говорит он, все еще слабый после пневмонии. — Не нужно давать им повод.

— Я исправлюсь, — говорю я, гадая, кому не должен давать повод. — Я рад, что вам лучше, Боб.

По какой-то причине я протягиваю ему руку, и он пожимает ее.

— Глупый парнишка, — говорит он.

На следующее утро я захожу в палату и вижу, что на койке Боба под ярко-желтыми подсолнухами лежит полная потная женщина с копной крашеных рыжих волос. Это пробуждает неприятные воспоминания, и я чувствую, как у меня ускоряется пульс и сжимается желудок. Я подхожу к Салли, которая сидит на посту медсестер и заполняет бумаги после ночной смены, и указываю на койку.

— Боб?

Видя выражение моего лица, она улыбается.

— Вчера в доме престарелых освободилось место, и его сразу приняли.

Я выдыхаю.

— Слава богу! — говорю я.

Салли читает мои мысли.

— Он был очень доволен и поехал с радостью.

— Я рад. Это хороший дом престарелых?

— Да, неплохой, — отвечает Салли.

— Я буду скучать по нему, — говорю я. — Четыре месяца он был душой этого места.

Салли смеется.

— Прежде чем уйти, он сказал, что типография в безопасности в руках Дугласа и что мы должны осторожнее обращаться с рулонами.

— Он знал нас как облупленных, — говорю я.

Лицо Салли внезапно принимает серьезное выражение.

— Пока он был здесь, мы заставляли его волноваться, переводили из палаты в палату, чуть не позволили инфекции убить его… И все потому, что не могли найти того, кто оплатит место в доме престарелых, которое стоит гораздо меньше этого, — грустно говорит она, указывая рукой в направлении койки, где лежит рыжеволосая женщина.

— У Боба была деменция, — добавляет Салли, — но это мы вели себя как сумасшедшие.