Нэнси — высокая пожилая женщина с копной рыжих волос и сферическим телом на тонюсеньких ногах. Из-за ее фигуры все врачи, впервые увидевшие ее, подозревают у нее недиагностированные проблемы со щитовидной железой. Их у нее нет, но есть множество других.

— Когда я умру, завещаю мозг науке, а тело — «Макдоналдсу», — любит говорить мне Нэнси.

— Это правильно, — говорю я.

Ей нравится эта нотка грубости.

— Где вы взяли это выражение? — спрашиваю я.

— Не помню: я либо придумала его, либо у кого-то позаимствовала, — говорит Нэнси. — Универсальное сознание сегодня так сильно.

Я хохочу.

— Я точно не знаю, захочет ли меня «Макдоналдс», — говорит она уныло, указывая на свой крупный торс.

Она сидит посреди своей новой квартиры. Коробки все еще стоят вдоль стены одна на другой. К ним приставлена деревянная табличка с надписью «Дом, милый дом» в винтажном стиле. Фиолетовый синяк покрывает половину лица Нэнси. Она говорит медленно, отчетливо и осторожно — нормативное произношение, приобретенное ею в высших слоях общества, сохранилось, несмотря на хаос последних 60 лет.

Она непроизвольно чмокает губами, обнажая при этом единственный зуб, торчащий вверх. Это результат десятилетий приема антипсихотических препаратов и плохого питания.

Большую часть жизни у нее были проблемы с психическим здоровьем. Она периодически лежала в больницах и принимала высокие дозы препаратов. Сейчас она принимает девять различных препаратов, стабилизирующих настроение, снимающих боль и облегчающих симптомы множества физических заболеваний, которые развились у нее за долгие годы. Старшие врачи из ее клиники сообщили мне, что сейчас она гораздо уравновешеннее и спокойнее, чем когда-либо, и это правда: я никогда не видел ее злой или расстроенной. Она всегда весела и пребывает в ясном уме.

В последнее время она стала часто падать. Это произошло трижды за последний месяц, и в последний раз она так сильно ударилась, что ей пришлось пробыть в больнице сутки. В течение этого времени врачи проверяли, нет ли у нее переломов или нового заболевания, которое объясняло бы ее падения. Они пришли к тому же выводу, что и я: дело было в слабости ног, избыточном весе и побочных эффектах препаратов. Ни одну из этих проблем нельзя было решить быстро. Я объясняю ей это и излагаю свой план: мы можем записать ее на физиотерапию и сократить дозировку лекарств.

Губы Нэнси складываются в шаловливую улыбку, и в ее глазах зажигаются огоньки.

— Я знаю, что вам сообщили о моем падении, доктор Темплтон, но, честно говоря, я сделала это специально, — говорит она, указывая на синяк под правым глазом. — Я бросилась на дверь в ярости. Увидев, как сильно ударилась, я вызвала скорую помощь.

Она видит, что я нахмурился.

— Я понимаю, что это было некрасиво с моей стороны, — добавляет она.

— С чем была связана ваша ярость?

— С этим местом, — отвечает она, осматриваясь.

— Но это же то, что вы хотели, — говорю я. — Люди целый год бились, чтобы достать вам эту квартиру.

— Я знаю и благодарна им, — говорит она, — но мне здесь не нравится.

— Но здесь ведь гораздо лучше! Это чистая и светлая квартира с чудесным видом на парк.

— Вы похожи на риелтора.

— Если вам понадобится сиделка, она сразу придет.

— Мне не нравится, когда за мной следят сиделки. Мне нужно личное пространство.

— Но они нужны вам, Нэнси, — говорю я. — У вас нет выбора в этом вопросе.

— Из-за боли в ногах я не могу выходить на улицу, когда мне хочется.

— Из вашей последней квартиры вы тоже не могли выходить, потому что в доме была только лестница, — говорю я. — Здесь, по крайней мере, есть лифт, и вас могут возить на нем в кресле-коляске.

— Но меня некому возить, — говорит она. — Даже если окажусь внизу, куда я поеду?

Я развожу руками, словно желая сказать: «И что же нам делать?» Что же нам делать с туловищем, которое слишком велико для ног, и из-за него невозможно пройти более нескольких метров? Что же нам делать с одиночеством, если вы отказываетесь посещать группы поддержки и социальные мероприятия, куда вас приглашают? Что же нам делать с лишениями и странностями из прошлого?

— Я знаю, — говорит она, словно поняв, о чем я подумал, — знаю. Я просто говорю вам об этом.

— Неразумно бросаться на предметы, — говорю я. — Вы могли получить серьезную травму.

— Я знаю, — повторяет она.

— Чем я могу вам помочь, Нэнси? — спрашиваю я.

— Просто побудьте со мной немного, — отвечает она.

Нэнси пребывает в задумчивости и рассказывает мне историю из детства о том, как однажды ее отец-юрист избил собаку у нее на глазах. В тот момент она его возненавидела.

— Папа никогда меня не трогал, но он был очень злым человеком. Я всегда его боялась. Когда я стала подростком, у меня тоже начались приступы ярости, и я ненавидела себя за это. Я не хотела быть похожей на него, но не могла это контролировать.

Нэнси описывает свою мать как чопорную и высокомерную женщину, которая всегда критиковала одежду, манеру говорить и жизнь других людей.

— Мама была толстокожей и настолько черствой, что ее нужно было поджечь, чтобы получить от нее хоть немного тепла.

В дошкольном возрасте у Нэнси были сильнейшие истерики: она бросалась на пол и кричала по полчаса. К тому времени, как пойти в школу, она обрела репутацию трудного ребенка.

— Родители говорили, что я всегда была трудным ребенком, — говорит Нэнси. — Думаю, в то время было мало что известно об устройстве детского мозга. Чтобы избежать стигматизации, мама делала вид, что проблем нет.

Брата Нэнси в раннем возрасте отправили учиться в школу-интернат, поэтому у нее не было компании дома. Однажды вечером, когда ей было пятнадцать, она разбила любимую мамину вазу. Тогда она впервые попала в психиатрическую больницу. Нэнси восприняла это как наказание со стороны родителей.

— Это все мама придумала. Месяц в психбольнице как наказание за ее фарфор, — с горечью рассказывает она спустя многие годы.

По ее словам, во взрослом возрасте она никогда не оставалась за пределами психбольницы достаточно долго, чтобы «по-настоящему устроить жизнь».

— Врачи не могли определить, что со мной не так. Они постоянно меняли свое мнение. Думаю, теперь это уже не имеет значения. Я дождаться не могла, когда буду жить отдельно от родителей, но чем хуже мне становилось, тем сложнее это было организовать.

Она не могла работать и всю жизнь жила на пособие. У нее никогда не было интимных отношений, и она отдалилась от большинства друзей и родственников.

Она не виделась с ними много лет после смерти родителей. Сейчас она общается только с сиделками, медсестрой из психиатрической больницы и терапевтом.

Услышав обо всем этом, я понял, что каждая новая трудность делала непреодолимую гору проблем еще выше. Ей действительно так и не удалось устроить свою жизнь. В ее рассказах прослеживается нить саморазрушения, вплетенная в ее жизнь. Как только ситуация начинала улучшаться, она делала что-то безумное. Человека от других животных отличает его способность к самосаботажу.

— Я всегда была своим злейшим врагом, да? — спрашивает она. В ее голосе слышится сожаление, но она рада, что у нее есть слушатель.

— Измениться никогда не поздно, — отвечаю я, сомневаясь в собственных словах.

— Возможно, мне лучше всего находиться в больнице, — говорит она. — По крайней мере, там трехразовое питание и хоть какая-то компания.

— Больница — не лучшее для вас место.

— Не верьте всему, что слышите, — говорит она. — Компания там паршивая, но еда хорошая.

— Сначала вам нужно разобрать коробки, а потом мы подумаем, как решить проблему вашего одиночества.

— Вы можете навещать меня, — предлагает она с улыбкой.

— Это не долгосрочное решение проблемы, — отвечаю я.

В Китае возникают первые случаи нового инфекционного заболевания. Довольно скоро нас захватывает первая волна этого вируса. Большинство консультаций мы проводим по телефону и видеосвязи. Однажды я звоню Нэнси, чтобы узнать, как у нее дела, но она не берет трубку, поэтому я оставляю ей сообщение.

Через несколько дней я получаю письмо из больницы, в котором говорится, что Нэнси снова упала, и ей пришлось провести в стационаре три дня, чтобы врачи сняли боль. Слово «упала» вызывает у меня сомнения, учитывая ее склонность бросаться на пол и тот факт, что в больнице у нее не обнаружили новых проблем. В письме говорится, что ей не хотелось уезжать из больницы, и врачам было нелегко убедить ее вернуться домой. Там также сказано, что у нее, возможно, есть проблемы со щитовидной железой.

— Вы правда упали, Нэнси? — спрашиваю я, когда мне удается до нее дозвониться.

— Честное слово, доктор Темплтон. Я упала вместе со своими ходунками, — говорит она и смеется.

— Правда, Нэнси?

Она долго не отвечает.

— Ну, на самом деле я точно не помню, что произошло, — говорит она и снова замолкает. — Однако я помню, что была сильно разгневана. Возможно, я сделала это нарочно.

— Нэнси, это неприемлемо.

— Я знаю, — отвечает она. В ее голосе явно чувствуются угрызения совести.

— В больнице все были не так дружелюбны, как обычно, — говорит она. — Все боятся коронавируса.

— У медицинских работников сейчас очень много дел, — отвечаю я. — Им не нужна лишняя нагрузка.

— Но у меня сильно болят ноги, доктор Темплтон.

— Мы уже выписали вам все обезболивающие, известные человечеству, — говорю я.

— Знаю. Все эти таблетки скоро полезут у меня из ушей.

— В больнице вам не предложат ничего другого.

— Знаю, — повторяет она, — но ноги все равно сильно болят. Еще мне так сложно засыпать…

— Я попытаюсь что-нибудь придумать.

— Приходите меня навестить, — говорит она.

— Посещения сейчас возможны только в случае крайней необходимости, — отвечаю я.

— Проклятая пандемия, — сокрушается Нэнси.

Через несколько дней я звоню Нэнси, чтобы узнать, как у нее дела. Она не берет трубку, поэтому я оставляю ей сообщение. Еще через несколько дней я снова получаю письмо из больницы. На следующий день после нашего разговора она опять упала, но на этот раз падение было настоящим. В больнице у нее обнаружили тяжелую инфекцию в легких, и содержание кислорода в ее крови было угрожающе низким. Ей сделали компьютерную томографию, по результатам которой диагностировали COVID-19. (Я думаю, что она могла заразиться во время предыдущего пребывания в больнице.) Состояние Нэнси резко ухудшилось, но из-за ее общей слабости она не рассматривалась как кандидат на подключение к аппарату ИВЛ или перевод в отделение реанимации. На следующий день она умерла.

Новость о ее смерти становится для меня ударом. Мне всегда нравилась Нэнси. У нее было много проблем, но ни одна из них не была решаемой. Однако у нее искрились глаза, и она отличалась поразительной силой духа.

Я беспокоюсь, что мое поведение могло способствовать ее смерти. Возможно, я был недостаточно тверд и не смог донести до нее, почему нельзя вредить себе.

Позднее, пытаясь себя утешить, я представляю, как стремительно будет распространяться вирус, и понимаю, что их с Нэнси встреча была неизбежной. Вирус распространяется от летучей мыши к летучей мыши, от летучей мыши к панголину, от панголина к человеку и от человека к человеку, путешествуя по всему миру. И Нэнси, которая падала с двух лет и регулярно попадала в больницы, вряд ли избежала бы его.

Как бы то ни было, ей было одиноко, и она хотела оказаться в больнице. Этот вирус, положивший начало пандемии одиночества, всегда готов познакомиться с новыми людьми, и он принял Нэнси с распростертыми объятиями.