Ее коричневая кожа почти прозрачная, вены синеватого оттенка, ноги прямые и негнущиеся, руки согнуты, кулаки подняты вверх, как у боксера в защитной стойке. На правом плече у нее небольшая выцветшая татуировка красной птицы, вылетающей из пламени. У нее застывшее выражение лица: глаза не моргают, из уголка рта течет слюна.

— Здравствуйте, Келли, меня зовут доктор Темплтон, — говорю я.

Она не отвечает. Я стараюсь встать в ее поле зрения, но мне трудно понять, видит ли она меня.

— Меня зовут доктор Темплтон, — повторяю я. — Я пришел, чтобы помочь вам.

Келли не отвечает. Она моргает, и это единственное движение, которое я замечаю.

Я знаю о Келли всего две вещи: во-первых, у нее рассеянный склероз, а во-вторых, выпала гастростомическая питательная трубка. Я понятия не имею, может ли она говорить, слышать и осознанно двигать телом. Меня попросили просто вернуть трубку на место и помочь ей добраться до дома.

— Мне нравится ваша татуировка, — говорю я, нависая над ней и заглядывая в ее ничего не выражающее лицо. — Это феникс, да?

Похоже, она не слышит меня и не замечает моего присутствия. Она моргает и смотрит вдаль своими зелеными глазами.

— Я попытаюсь ввести трубку вам в желудок, хорошо? — говорю я. — Если будет больно, пожалуйста, дайте знак. Если можете, конечно.

Я замолкаю, полагая, что она вряд ли меня понимает, и поворачиваюсь к медсестре Нине, которая находится с нами в палате.

— Она может коммуницировать? — шепчу я ей.

— Не знаю, — отвечает Нина, на мой взгляд, слишком громко. — Ее привезли к нам из отделения неотложной помощи.

На Келли тонкий больничный халат длиной до колен.

— Келли, мы поднимем ваш халат, чтобы оголить живот, хорошо? — говорю я в ее ничего не выражающее лицо. Они никак не реагирует. Нина приносит простыню, чтобы прикрыть нижнюю часть тела пациентки. Я поднимаю халат до груди.

Похоже, рассеянный склероз не только заставил ее мышцы зафиксироваться в этой неудобной позе, но и лишил ее возможности глотать. Отсюда необходимость введения в желудок трубки, через которую в ее организм поступают питательная смесь и лекарства. Для ее установки необходимо сделать отверстия в желудке и брюшной стенке, которые должны находиться на одном уровне. После этого трубку вводят снаружи внутрь. По какой-то причине трубка расшаталась и выпала.

Я вижу маленькое розовое отверстие размером с монету в верхней левой части живота. Теоретически мне просто нужно вставить новую трубку, но быстро, пока не сузился тракт между желудком и брюшной стенкой. Очень важно, чтобы трубка попала в желудок, а не в брюшную полость, где она может вызвать смертельно опасную инфекцию. Крайне важно, чтобы все оставалось стерильным, пока я ввожу трубку.

Я дезинфицирую участок вокруг розового отверстия и смазываю кончик новой трубки. Рукой в перчатке я пытаюсь расширить это отверстие прямо под ребрами с левой стороны живота, чтобы ввести новую трубку. Когда я это делаю, из отверстия вытекает жидкость. Это меня беспокоит.

Пока я скользкими от лубриканта и брюшной жидкости руками вожусь с животом Келли, вспоминаю одну лекцию из медицинской школы.

Алексис Сен-Мартен был молодым охотником на бобров, который случайно получил пулевое ранение в живот в канадской глуши в XIX веке. Его лечил армейский хирург Уильям Бомонт, который не верил, что пациент выживет. Несколько ребер и легкое были сильно повреждены, и в его желудке было отверстие толщиной с указательный палец, из которого выходило все, что он ел и пил. Через несколько недель Бомонт придумал систему повязок, которая удерживала содержимое желудка внутри. Со временем внутри сформировался лоскут ткани, прикрывающий рану, и еда стала оставаться в желудке. Пищеварительная система заработала нормально. Края желудка и брюшной стенки срослись, но рана так и не затянулась снаружи, поэтому у Сен-Мартена образовался туннель из желудка во внешний мир. Внутренний лоскут ткани можно было с легкостью сдвинуть пальцем.

Бомонт понял, что у него появилась уникальная возможность изучить работу человеческого желудка, поэтому он нанял своего пациента в качестве слуги. Когда Сен-Мартен не носил воду и не рубил дрова, он участвовал в экспериментах Бомонта. Хирург помещал через тракт небольшие мешочки с пищей в полость желудка. Благодаря этим экспериментам Бомонт сделал интересные выводы о процессе пищеварения и рН желудочного сока, который, как нам говорили в университете, близок к аккумуляторной кислоте.

Я вытираю жидкость из внешнего отверстия в животе Келли стерильным тампоном, опасаясь, что ей может быть больно, и гадаю, не протекает ли ее желудочный сок в брюшную полость и выдержит ли это тракт.

— Вы в порядке, Келли? — спрашиваю я, глядя на ее лицо в поисках признаков боли. Ее лицо остается бесстрастным, но я, кажется, вижу, как в уголке ее моргающего глаза появляется слеза. Я прошу Нину придвинуть лампу, чтобы мне было лучше видно, и стараюсь сместить кожу живота, чтобы осмотреть тракт, но мои пальцы влажные и скользкие, а кожа практически неподвижна, поэтому все, что я вижу, — это розовые ткани. Я крепко сжимаю кожу большим и указательным пальцами, но она выскальзывает у меня из рук и тут же возвращается на место. Я смотрю на лицо Келли, которое никак не меняется в ходе моих манипуляций. Надеюсь, что она ничего не чувствует, но вполне возможно, что испытывает мучительную боль и не может это выразить.

Я вспоминаю о долгих голодовках, унижениях и боли, перенесенных Алексисом Сен-Мартеном во время экспериментов Бомонта. В итоге, к большому сожалению Бомонта, он убежал домой. Бомонт тщетно преследовал его много лет, и, когда Сен-Мартен умер, его семья решила сначала подождать, когда тело разложится, и только потом похоронить его. Родственники надеялись, что благодаря этому врачи не будут охотиться за его телом для дальнейших экспериментов.

Я решаю сменить тактику: беру короткую латексную трубку и начинаю осторожно ковырять отверстие, надеясь найти путь в желудок. Проходит несколько минут, но у меня так ничего и не получилось. Мне не удалось ввести кончик больше чем на сантиметр, но я не хочу давить слишком сильно, поскольку есть риск разорвать тракт. Я вспоминаю лекции по анатомии и представляю расположенные поблизости органы и кровеносные сосуды, которые могу повредить своими манипуляциями. Меня покидает уверенность. С меня течет пот, и я внутренне возмущаюсь, что мне дали задание, для выполнения которого не хватает подготовки и опыта. Затем, когда я думаю, что нужно сдаться и позвать старшего коллегу, сопротивление исчезает, и трубка ныряет глубоко внутрь Келли.

На конце трубки есть спущенный баллон, который, я надеюсь, находится внутри желудка Келли. Этот баллон можно надуть с помощью клапана на той части трубки, которую я держу в руках. Если я надую его физиологическим раствором, он станет больше отверстия в животе Келли и предотвратит выпадение трубки. Затем я могу взять образец жидкости через трубку и проверить, находится ли ее конец в желудке, определив кислотность жидкости.

Свободной рукой я беру заранее подготовленный шприц с физиологическим раствором и пытаюсь прикрепить его к клапану, надувающему баллон. Я явно не фиксирую его должным образом, поскольку, когда я нажимаю на поршень шприца, физраствор разбрызгивается по животу Келли.

— Черт, — говорю я.

Я поворачиваюсь к Нине, которая не пытается скрыть свой скептический настрой. Она явно думает, что я понятия не имею, что делаю.

— Я принесу второй шприц, — говорит она и уходит.

— Мы пока не закончили, — говорю я Келли, глядя на ее неподвижное лицо.

Я стараюсь сохранить трубку в том же положении внутри ее тела. Когда Нина возвращается со шприцем и множеством тампонов, я вытираю физраствор, присоединяю шприц к клапану и ввожу раствор в баллон внутри Келли. Когда я осторожно дергаю за трубку, баллон не дает ей выскользнуть из отверстия, и в брюшной стенке появляется выпуклость. Я присоединяю пустой шприц к трубке и набираю крошечное количество бесцветной жидкости.

Нина отрывает кусок лимонно-желтой лакмусовой бумаги и кладет его в металлическое блюдо. Я капаю на нее жидкость из живота Келли. Бумага быстро становится красной.

— Хорошо, — говорю я, пытаясь скрыть облегчение и изобразить самообладание, которого явно не ощущаю. Я надежно прикрепляю к трубке внешний фиксатор.

— Все готово, — говорю я Келли, убирая инструменты. Я отхожу от кровати, чтобы попасть в ее поле зрения.

— Надеюсь, вам было не больно. Трубка снова в нужном месте, так что мы сможем доставить вас домой.

Ее лицо остается безразличным. Она смотрит прямо перед собой широко раскрытыми глазами. Руки подняты, как у боксера, ноги прямые.

Я смотрю на ее грудную клетку и замечаю, что Келли дышит поверхностно и учащенно. Я измеряю частоту ее дыхательных движений и понимаю, что она выше нормы. «Неужели это из-за боли?» — думаю я.

— Какое обследование проходила Келли? — спрашиваю я Нину, когда она возвращается в палату.

— Нам нужно было просто вернуть трубку на место и доставить ее домой, — раздраженно отвечает она. В отделении полно пациентов, и у нее за спиной стоит главная медсестра.

— У нее учащенное дыхание, давай кое-что проверим, — говорю я.

Я беру стетоскоп, внимательно слушаю грудную клетку и слышу небольшие потрескивания внизу правого легкого. Нина помещает термометр Келли в ухо и обнаруживает, что у нее поднялась температура. Я заказываю срочный рентген грудной клетки, и, когда через полчаса результаты оказываются у меня на руках, вижу признаки инфекции в правом легком.

Я возвращаюсь к койке и встаю в поле зрения Келли.

— У вас инфекция в правом легком, Келли. Мы назначим вам антибиотики. Врач-консультант считает, что вы должны остаться в больнице хотя бы на ночь. Затем, надеюсь, мы отвезем вас домой, где вы сможете продолжить курс антибиотиков через питательную трубку.

Она лежит на спине. Ее конечности застыли в боксерской стойке. Ничто не указывает на то, что она понимает мои слова.

— Хорошо, — говорю я. — Увидимся позже.

Я уже собираюсь уйти, как вдруг замечаю у входа в палату молодого темнокожего мужчину невысокого роста. На нем футболка пожарного, волосы заплетены в дреды.

— Тук-тук, — говорит он и машет мне рукой. — Я брат Келли. Я постарался приехать настолько быстро, насколько смог.

Он машет пациентке на койке, широко улыбаясь.

— Привет, сестренка! Опять доставляешь нам неприятности?

Я поворачиваюсь и смотрю на Келли. Ее лицо озаряет широкая улыбка.