С начала III книги Фредегар приступает к изложению истории франков. Хронист не обладал талантом Григория Турского или Беды Достопочтенного. Несмотря на то что повествование не было завершено, имеет нестройную композицию и хронист использовал довольно бедные изобразительные средства, можно попытаться понять, что заставило человека, известного нам под именем Фредегар, взяться за перо в середине VII в., и составить представления о взглядах писателя.

В 613 г. начался новый период в истории меровингской Галлии. Все королевство франков было объединено под властью одного короля Хлотаря II (584-629 гг.). Несколько раз стоявший на пороге смерти Меровинг, потерпевший много тяжелых поражений, стал единственным властителем франков. Фредегар сравнивал его с дедом, Хлотарем I (Fred., IV, 42), которому тоже удалось в 558-561 гг. объединить все франкские королевства. Однако условия, в которых правил Хлотарь II, значительно отличались от тех, в которых находился его тезка. Внук уже не обладал всей властью деда.

С 550-570-х гг., после окончания активной экспансии франков, началось институциональное оформление королевства. Галло-римская аристократия постепенно начала смешиваться со знатью франкской и образовала впоследствии прослойку магнатов, из которых Меровинги формировали свою администрацию и на которых опирались в военном и политическом отношениях.

Междоусобицы, с незначительными перерывами длившиеся с 561 г., создали все условия для значительного увеличения веса аристократии в политической жизни королевства франков. Роль местной знати возросла настолько, что в 614 г. Хлотарь II издал Парижский эдикт, в котором, помимо прочего, предписывал назначать местных чиновников не иначе как из уроженцев данной области, а епископам и магнатам, имеющим владения в другой области, приказывалось делать своими представителями в них исключительно людей, происходящих оттуда. Это решение Хлотаря II рассматривалось историками как очевидная уступка знати и епископату. Король вынужден был назначать своих представителей лишь из числа местных аристократов, что делало их позиции более прочными. Историки спорят, действительно ли это решение было такой уступкой. В год издания Парижского эдикта Хлотарь II назначил Заюрским герцогом Эрпона, «по рождению франка», то есть не «бургундца»; тем самым король нарушил собственный эдикт. Можно предположить, что Хлотарь II в действительности хотел воспрепятствовать дальнейшему распространению влияния и без того могущественных магнатов.

Как бы то ни было, сам факт появления в эдикте этих решений говорит о том, что местная знать приобретала все большее и большее значение в жизни королевства. После смерти Варнахара по настоянию бургундских фаронов (фаронами называли себя бургундские аристократы, зачастую носители сепаратистских идей; это слово происходит, вероятно, от древнего бургундского понятия, обозначавшего знать) Хлотарь не стал назначать в Бургундию майордома. В 622 г. под давлением австразийских аристократов этот король был вынужден создать в Австразии «королевство в королевстве» для своего сына Дагоберта. Воссоздание Австразии в составе номинально единого королевства дало начало процессу дезинтеграции королевства франков. Все более отчетливо оно распадалось на западно-франкское (Нейстро-Бургундию) и восточно-франкское (Австразию).

Сын Хлотаря II, Дагоберт I (629-639 гг.), подобно своему отцу, не мог противостоять желанию местной аристократии занимать должности при королевском дворе, пусть и второстепенном. В 632 г. он провозгласил своего малолетнего сына Сигиберта королем Австразии Сигибертом III (632-656 гг.). Через год, после рождения второго сына, Хлодвига, Дагоберт распорядился, что после его смерти Хлодвигу достанется Нейстро-Бургундия. Тем самым он подтвердил разделение королевства на восточное и западное. Эти разделы стоит рассматривать не как проявление сепаратизма, но как то, что и в западной и в восточной части королевства франков сложились влиятельные аристократические группировки, желавшие иметь собственного короля.

Дагоберт I вел достаточно активную внешнюю политику, боролся со славянами, булгарами, вмешивался в итальянские дела, однако он не мог остановить процессов распада в собственном королевстве.

Сразу после смерти Дагоберта I в 639 г. герцог Тюрингии Радульф восстал, провозгласил себя королем и отложился от королевства франков. Центробежные устремления развивались и в Баварии. Если при Дагоберте власть франкских королей признавалась там (Дагоберт имел возможность отдать баварам приказ истребить булгар: Fred., IV, 72), то с ростом влияния Арнульфингов-Пипинидов на политику Меровингов в Австразии при наследниках Дагоберта Бавария, возглавляемая ярыми противниками Пипинидов — Агилольфингами, — все больше и больше выходила из орбиты влияния франкских королей. В Баварской правде, правовом кодексе, появившемся на рубеже VII-VIII вв., значилось, что герцогом Баварии может быть только отпрыск семейства Агилольфингов. Это установление делало власть рода Агилольфингов de facto монархической.

В самом королевстве франков (скорее, снова — в королевствах) при молодых правителях чрезвычайно возросла роль института майордомов (maior domus) — главных придворных сановников. В Австразии упрочилось положение семейства Арнульфингов и Пипинидов (будущих Каролингов). Арнульф Мецский был воспитателем и ближайшим советником Сигиберта III. Пипин Ланденский в 639 г. стал майордомом. После смерти Пипина в 640 г. эту должность занял его сын Гримоальд.

В Нейстрии перед смертью Дагоберт поручил заботу о государственных делах, малолетнем Хлодвиге II (639-657 гг. ) и жене Нантильде майордому Эге, которого впоследствии сменил Эрхиноальд. Таким образом, и в западнофранкском королевстве сложились благоприятные условия для дальнейшего усиления влияния знати на королей и сосредоточения реального управления в руках майордомов. После смерти Сигиберта III в 656 г. в Австразии произошло беспрецедентное событие. На престоле оказался не-Меровинг. Сигиберт III, поддавшись уговорам майордома Гримоальда, отправил собственного сына Дагоберта в монастырь в Ирландию, усыновил сына Гримоальда и сделал его наследником (LHF, 43)[45]. Хильдеберт Приемный был королем очень недолго. Для Гримоальда и его сына эта затея закончилась смертью от рук нейстрийской знати, возмущенной таким дерзким поступком.

Долгое время существовало убеждение, что сразу после смерти Дагоберта I Меровинги утратили всякое политическое значение. Эта точка зрения восходит к «Жизни Карла Великого» Эйнгарда, в которой биограф Карала написал, что Меровинги последнего столетия правления династии «не отличались ничем славным, кроме того, что назывались королями» (Einhard, Vita Karoli Magni, I). Едва ли подобную характеристику можно считать точной: очевидно, историку требовалось оправдать приход к власти Пипинидов, и поэтому он старался показать последних Меровингов лишь номинальными правителями. Несмотря на это, оценка, данная Эйнгардом, надолго закрепилась в умах потомков. Появился миф о «ленивых королях», отстраненных якобы майордомами и аристократией от управления уже во второй половине VII в.

Тем не менее не стоит полагать, что потомки Дагоберта I не имели уже никакой власти. Грамоты Теодерика III (675—690 гг.), Хлодвига III (690-694 гг.) и Хильдеберта III (694-711 гг.) показывают, что эти короли сохраняли важнейшую прерогативу своей власти — право вершить суд. Хильдеберт III даже смог вынести решение не в пользу сына своего майордома Пипина Геристальского[46]. Хильперик II (715-721 гг.) тоже обладал заметной властью. В англосаксонских источниках он назван «могущественным королем», а в некоторых его имя — единственное упоминаемое имя Меровингского короля[47]. Эти факты показывают, что еще в VIII в. некоторые Меровинги пользовались королевскими правами независимо от майордомов, а также то, что именно короли были известны за пределами королевства франков как обладатели реальной власти. Символическое значение длинноволосых королей также было огромным. Даже сыновья Карла Мартелла, Карломанн и Пипин, вынуждены были в 743 г. после семилетнего бескоролевья возвести на престол Меровинга Хильдерика III, чтобы сделать свое положение менее вызывающим. Все эти факты доказывают, какое важное символическое значение имела династия Меровингов вплоть до последних лет своего правления. Окончательно отстранена от власти династия Меровингов лишь в 751 г.

Однако прецедент 656 г. с провозглашением не-Меровинга королем знаменовал изменение самого духа политической жизни королевства франков. Королей и раньше свергали, отправляли в монастырь и даже убивали. Но в предшествующий период это делали исключительно представители династии Меровингов, т. е. другие короли. Теперь же решать судьбу того или иного монарха могли и аристократы.

В такой обстановке в середине 650-х гг. человек, вошедший в историю под именем Фредегар, решил написать историю франков. Когда власть династии Меровингов была ослаблена десятилетиями междоусобиц и впервые возникла угроза самому правлению Меровингов, Фредегар предпринял создание истории франков от их появления до современных ему событий. Он хотел напомнить современникам о былой силе франков, о том, какое влияние они оказывали на соседние народы, когда власть Меровингов была крепка. Он хотел показать, почему именно Меровинги имеют право властвовать в Галлии, какими качествами должен обладать хороший король, какими должны быть королевские приближенные.

В «Хрониках Фредегара», безусловно, нет рассуждений о королевской власти, лучшем устройстве администрации, поэтому для того, чтобы ответить на вопрос о том, каковы были взгляды и представления Фредегара, следует обращать пристальное внимание на некоторые из многочисленных легенд, введенных Фредегаром в текст «Хроник», в которых хронист создает образы идеального лейда, образцового короля, и указывает на причины невзгод, обрушившихся на королевство в его времена.

Фредегар планомерно излагал историю франков с древности до своего времени. В отличие от церковной истории Григория Турского, «Хроники Фредегара» — национальная история франков. «Хроники Фредегара» начинаются как всеобщая хроника, однако обзор мировой истории необходим ему лишь для того, чтобы выстроить этническую идентичность франков. Одной из важных целей создания исторического произведения об отдельном народе в раннем Средневековье было создание этнической идентичности. Первый пример такой истории — «История готов» Кассиодора, известная нам по ее переложению в виде «Гетики» Иордана. В ней устанавливалась мифическая связь готов с греко-римским и библейским прошлым, a также с историей степных народов[48]. Первый создатель истории франков — Григорий Турский — был галло-римским аристократом, к тому же клириком и поэтому мало интересовался происхождением франков. Его гораздо больше волновало распространение в Галлии арианской ереси. Посему он ограничился лишь тем, что привел несколько точек зрения своих предшественников на древнейшую историю франков; собственной попытки сконструировать идентичность франков как народа он не предпринял.

По этой причине Фредегар, прежде всего, записал легенду о происхождении франков, которая, вероятно, гораздо старше середины VII в.[49] Это предание ставило франков одновременно в контекст и библейской, и римской истории. По рассказу Фредегара, франки произошли от троянцев, покинувших павшую Трою и расселившихся по миру (Fred., 11, 4-6; III, 2). Хронист отметил, что мифический король франков — Фриг — был братом Энея. Первым же королем франков, по мнению Фредегара, был Приам. Хронист обозначил также место франков в библейской истории. Фредегар написал, что приамы (очевидно, народ, из которого произошел Приам) — потомки Иавана (Fred., 1, 5).

Вписав франков в контекст мировой истории и введя их в число цивилизованных, то есть связанных с римским и библейским прошлым народов, Фредегар начинает изложение исторических событий.

Как и другим авторам раннесредневековых исторических произведений, Фредегару свойственен интерес к деяниям королей[50]. Составляя эпитому «Истории франков» Григория, Фредегар оставил почти исключительно только те сюжеты из труда Григория, в которых речь идет о светских властителях и королях[51]. Поэтому после установления связей франков с римским и христианским прошлым важнейшей задачей Фредегара было обоснование законности власти Меровингов в Галлии.

Для Григория Турского легитимность династии Меровингов основывалась на их никейском вероисповедании. Его историческая концепция испытала заметное влияние воззрений Сульпиция Севера, который, наблюдая распространение арианства в Галлии, проникся эсхатологическими страхами[52]. В успехе арианства Сульпиций Север видел нарушение устоявшегося порядка. Григорий Турский воспринял эти взгляды, поэтому для него Хлодвиг, которого он называет «новым Константином», — восстановитель позднеримского миропорядка, понимаемого в первую очередь в религиозном смысле[53]. Именно крещение Хлодвига в никейском вероисповедании и победы над готами-арианами делали его законным правителем с точки зрения Григория Турского.

Автор «Хроник Фредегара» не придавал уже такого значения церковной истории и позднеантичному религиозному миропорядку: компиляция первых шести книг произведения Григория Турского в «Хрониках Фредегара» практически не включает в себя сюжетов; посвященных истории церкви. Объяснением этому может служить то, что к середине VII в., когда составлялись «Хроники», все религиозные противоречия были преодолены. Даже цитадель арианства — Испанское королевство вестготов — приняла в 589 г. при Реккареде I никейское вероисповедание.

По этой же причине «Хроники Фредегара» не могли перенять из «Истории франков» Григория Турского модель «религиозной» легитимации власти Меровингов как потомков Хлодвига, «нового Константина», восстановителя позднеантичного религиозного миропорядка. Для придания власти династии законного основания в «Хрониках Фредегара» появилась другая легенда.

В «Хрониках» говорится, что франки изгнали Хильдерика за распутство и покорились римскому военачальнику Эгидию. Однако некий франк, сохранивший верность изгнанному Хильдерику, решил во что бы то ни стало помочь потерявшему власть королю. Для этого он снискал доверие Эгидия и подговорил его бросить вызов самому константинопольскому императору и потребовать у него платить ему, Эгидию, дань. Римлянину пришлась по душе эта идея, и он отправил в Константинополь послов с требованием. Когда это произошло, Хильдерик как раз находился в Константинополе. Прогневавшись на дерзость Эгидия, император сразу же разрешил Хильдерику вернуться в Галлию, чтобы наказать Эгидия (Fred., III, 11). Таким образом, Хильдерик, утратив власть по законам племенной этики, получил ее назад от высшего политического авторитета эпохи — византийского императора. Итак, Фредегар обосновал легитимность Меровингов их преемственностью с позднеримскими политическими структурами. Меровинги представлены восстановителями позднеантичного политического порядка.

Неоднократно сообщения хрониста дают возможность понять, каким Фредегар видел идеального короля. В «Хрониках» этот образ воплощался в Гунтрамне и Дагоберте I (до его переезда в Нейстрию: Fred., IV, 60-61). Хороший король, с его точки зрения, должен обладать франкскими и христианскими добродетелями. Фредегар с восхищением пишет о Гунтрамне: «рядом с клириками он походил на священника, а рядом со своими лейдами он выглядел, как они» (Fred., IV, 1), с явным одобрением пишет о королях, которые были щедрыми милостынниками (Fred., IV, 1; 42; 60). По мнению Фредегара, идеальный монарх должен одинаково справедливо судить всех своих подданных, и могущественных, и бедных. Образ короля-судьи воплощен Фредегаром в описании поездки Дагоберта I в Бургундию (Fred., IV, 58). Хронист пишет, что король, забыв о сне, стремился рассмотреть все дела, что он вершил правосудие, невзирая на статус истцов и ответчиков, что, подчеркивает Фредегар, было угодно Богу. Он должен обладать доблестью (utilitas) и прислушиваться к советам майордов (Fred., IV, 61). Чтобы доказать последнее, Фредегар ввел в текст несколько легенд, в которых лейтмотивом являются взаимоотношения господина и верного слуги (Велизария и Юстиниана — II, 62; Хлодвига и Патерна — II, 58; Теодориха и Птолемея — II, 57; Хильдерика и Виомада — III, 11 и некоторые другие).

В каждой из этих легенд советник непременно спасаетжизнь своего господина. Примечательно, что во всех притчах присутствуют некие группы людей, которые строят козни главному герою (Фредегар видел в них аристократические группировки своей эпохи, имеющие лишь конъюнктурные, сиюминутные интересы). В преданиях о Велизарии и Теодорихе это сенат, в сказании об Хлодвиге — готские аристократы. Несмотря на это, господина всегда выручает смекалка слуги. Как кажется, в этих баснях Фредегар показывал, как, с его точки зрения, должны себя вести короли и майордомы. Майордомам необходимо хранить верность, даже если их окружение настроено против их господина (как в случае с Птолемеем), короли же, если и входят в заблуждение под влиянием своих приближенных (как в случае с Юстинианом), должны беспрекословно верить майордомам. Так, в форме притч, Фредегар говорил о средстве, которое, как ему казалось, должно было не дать язве его эпохи — раздорам знати — погубить королевство. В повествовании о реальных событиях Фредегар тоже подчеркивал необходимость нерушимого союза законных королей и майордомов: с явной благожелательностью Фредегар пишет об отношениях Гримоальда и Сигиберта III (Fred., IV, 58), Пипина и Дагоберта (Fred., IV, 61).

Фредегар обозначил и те черты, которые он считал недостойными. Многократно он подчеркивал распущенность нрава как качество сугубо отрицательное (Fred., III, 11; IV, 42; IV, 60; IV, 66), порицал алчность и желание обогатиться за счет имущества аристократов (Fred., IV, 60).

Итак, Фредегар утверждал легитимность Меровингов. Поскольку власть Меровингов санкционирована самим императором, невозможно представить, чтобы аристократия могла решать судьбу короля. Фредегар с осуждением относился к узурпациям. Он называл частую смену королей насильственным путем у готов «готской болезнью» (morbus gothorum: Fred., IV, 52). С неприятием писал о Фоке, свергнувшем византийского императора Маврикия (Fred., IV, 63).

Но Фредегар жил в эпоху, когда знать была сильнее и смелее, чем когда бы то ни было ранее. Поэтому хронист благожелательно пишет обо всех майордомах, лишь Протадию приписывая, помимо рассудительности, жестокость и сладострастие (Fred., IV, 18; 24; 27; 28; 80; 84)[54]. В нескольких легендах Фредегар нарисовал образ идеального приближенного для любого правителя: бесконечно верного, хитрого и бесстрашного советника. Таковы Виомад (Fred., III, 11), сват Хлодвига Аврелиан (Fred., III, 18-19). Образцовыми хронист считал отношения Хлодвига и Патерна (Fred., II, 57), Теодориха и Птолемея (Fred., II, 57). Из близких современников Фредегар отмечал отношения Пипина и Дагоберта I (Fred., IV, 58, 61), а также Гримоальда и Сигиберта III (Fred., IV, 87).

«Хроники Фредегара» можно по праву, вслед за Я. Вудом, назвать учебником (text book) раннесредневековой монархии[55]. В момент кризиса королевства франков, когда судьбы королей решали группировки аристократов, хронист создал «национальную» историю франков, в которой показал, как, с его точки зрения, должно быть устроено королевство. Его должен возглавлять законный монарх, который справедливо вершит суд и принимает решения в согласии с майордомами и епископами[56], прислушиваясь к их советам.