Глава 5

Глава 5

Через два дня Леон приехал сам.

Мирослава знала об этом еще до звонка в дверь.

По странной, почти телесной памяти. Словно воздух в квартире менялся заранее. Словно тело узнавало его приближение раньше разума.

Она стояла у окна в гостиной, медленно складывая крошечные распашонки в ящик комода, когда сердце вдруг тяжело ухнуло вниз.

И через минуту раздался звонок.

Людмила поднялась первой.

— Я открою.

— Нет, — спокойно сказала Мирослава. — Я сама.

Она шла к двери медленно, чувствуя, как внутри с каждой секундой поднимается дрожь. Не страх. Не радость. Что-то хуже. То самое чувство, когда человек, причинивший тебе больше всего боли, все еще остается тем, к кому ты умеешь дышать.

На пороге стоял Леон.

Без охраны. Без сопровождения. Без привычной безупречной оболочки. Он выглядел так, будто за эти дни почти не спал. Осунувшийся. Небритый. В простой темной рубашке, закатанной до локтей. В глазах — усталость, злость, тревога и то тяжелое, лихорадочное напряжение, которое бывает у мужчин, слишком долго державших себя в руках.

И все равно красивый до жестокой, почти ненавистной боли.

Мирослава ненавидела это. Ненавидела, что даже сейчас замечает, как ему идет эта измученность. Как резко очерчены скулы. Как темно смотрят глаза. Как опасно и притягательно от него веет силой.

— Привет, — тихо сказал он.

— Зачем приехал?

— Поговорить.

— Мы уже говорили.

— Нет, Мира. Тогда ты кричала. Потом лежала под капельницей. Потом закрылась за теткой. Это не разговор.

Она отступила ровно на шаг, чтобы он не принял ее молчание за приглашение войти.

— Ты сам виноват.

— Знаю.

Это «знаю» прозвучало так просто, что она даже растерялась.

— И что дальше?

— Дальше ты дашь мне сказать.

— А потом?

— А потом решишь.

Мирослава несколько секунд молчала, глядя ему в лицо. Потом распахнула дверь шире.

— Пять минут.

Он вошел, и от одного этого движения квартира снова стала невыносимо живой.

Людмила, сидевшая в кресле с книгой, подняла глаза и смерила его таким взглядом, что менее уверенный мужчина уже развернулся бы к выходу. Но Леон только коротко кивнул ей.

— Людмила Сергеевна.

— Леон.

Ни тепла. Ни вежливости. Один холодный учет сторон.

Они прошли в гостиную.

Мирослава осталась стоять. Садиться напротив него она не хотела. Слишком похоже на мирные семейные разговоры. А мира у них больше не было.

Леон провел взглядом по комнате, задержался на детских вещах, на складке пледа на диване, на ее лице.

— Ты плохо спишь.

— Не твое дело.

— Все еще мое.

— Ошибаешься.

Он резко выдохнул, будто задавил вспышку раздражения.

— Хорошо. Давай без этого.

— Без чего? Без правды?

— Без желания сделать мне больнее в каждой фразе.

Мирослава посмотрела на него с изумлением.

— А тебе больно?

— Да.

— Прекрасно.

На секунду что-то жесткое мелькнуло в его лице. Потом исчезло.

— Я отказался от сделки с Дерезиным.

— Я уже знаю.

— Откуда?

— Твоя будущая невеста заходила.

Леон напрягся.

— Она была здесь?

— Да. Представляешь? У людей теперь мода такая — сначала влезть в чужую жизнь, потом прийти предупреждать о последствиях.

— Что она тебе сказала?

— Что твой отказ дорого нам всем обойдется.

— Она права.

— И ты поэтому здесь? Запугивать пришел?

— Защитить.

Мирослава расхохоталась. Не весело. Резко. Больно.

— Ты? Защитить? От кого — от себя?

Леон шагнул ближе.

— Да. Даже от себя, если потребуется. Только не делай из меня врага до конца, пока не узнаешь все.

— А что я не знаю? Что ты пошел в эту сделку не потому, что хотел другую женщину, а потому, что тебе были нужны деньги и власть? Мне легче должно стать? Ты меня не ради любви предал, а ради карьеры. Какая трогательная разница.

— Я не предавал тебя ради нее.

— Но предал.

Он замолчал.

И в этой паузе было больше признания, чем во всех его словах.

— Да, — наконец сказал он. — Предал. Но не потому, что разлюбил.

Мирослава почувствовала, как защемило в груди. Вот зачем он приехал. Не за правдой. За тем, чтобы оставить себе лазейку. Чтобы любовь снова стала оправданием.

— Иногда, — тихо произнесла она, — мне кажется, что это даже хуже.

Леон смотрел на нее не мигая.

— Я выбрал самый мерзкий способ сохранить то, что строил годами. И я заплатил за это тобой. Я это понимаю.

— Нет, не понимаешь.

— Понимаю.

— Нет! — ее голос впервые сорвался. — Если бы понимал, ты бы не стоял там рядом с ней. Не позволил бы никому смотреть на меня как на случайную помеху. Не допустил бы, чтобы я узнала обо всем из чужого звонка!

— Я собирался сказать тебе сам.

— Когда? После объявления? После помолвки? После свадьбы? После рождения ребенка?

Он сжал пальцы так сильно, что побелели костяшки.

— Свадьбы бы не было.

— Да ну?

— Да.

— И как же ты собирался из этого выбираться? Честно? Или опять через ложь, многоходовки и сделки?

Леон устало провел ладонью по лицу.

— Я не пришел оправдываться.

— Тогда зачем?

Он посмотрел на нее так тяжело, что у нее самой перехватило дыхание.

— Потому что ты носишь моего ребенка. Потому что я люблю тебя. Потому что я от вас не откажусь, даже если ты сейчас меня ненавидишь. Потому что вся эта дрянь еще не закончилась, а ты в эпицентре. И если ты решишь воевать со мной — я приму. Но сначала вывезу тебя в безопасное место.

— Что?

— Ты уезжаешь.

Мирослава отступила.

— Куда?

— Неважно. Подальше отсюда. Под охраной. На время.

— Ты в своем уме?

— В полном.

— Я никуда с тобой не поеду.

— Не со мной. С Людмилой Сергеевной, врачом, водителем и охраной.

— Ты с ума сошел.

— Дерезин уже ищет, как надавить. Через прессу. Через тебя. Через ребенка. Я не дам.

— А может, ты просто хочешь снова спрятать меня, пока решаешь свои мужские игры?

Он резко подошел вплотную.

— Я хочу, чтобы ты доносила нашу дочь и родила спокойно. Все остальное потом.

Мирослава замерла.

Нашу дочь.

Он редко говорил так вслух, но всегда именно так смотрел на ее живот. Будто внутри уже была не абстрактная беременность, а его ребенок. Его продолжение. Их общее чудо.

Это резануло по живому.

— Не смей сейчас делать вид, что у нас все еще есть «мы», — шепнула она.

— Есть.

— Нет.

— Есть, Мира.

— Ты сам это уничтожил.

— Тогда дай мне построить заново.

Она покачала головой.

— Ты не понимаешь главного. Я больше не верю тебе.

На этот раз удар попал точно.

Он не отвел взгляд. Но она увидела, как в нем что-то медленно темнеет.

— Значит, — тихо сказал он, — я буду делать так, чтобы поверила снова.

— А если я не захочу?

— Захочешь.

— Какая самоуверенность.

— Какая любовь.

Эта фраза прозвучала так просто и так опасно, что Мирослава почувствовала, как подкашиваются ноги.

Он все еще был уверен, что сможет вернуть ее.

Все еще не понимал, что она уже стоит на краю совершенно другой женщины.

Не той, что будет ждать у окна. Не той, что верит по одному взгляду. Не той, что растворяет себя в нем без остатка.

Эта Мирослава только рождалась.

И ей было очень больно.

---