Глава 33. Мирослава

Глава 33. Мирослава

Он стоял в дверях кухни, и я даже не удивилась.

Правда.

Удивление кончилось где-то между первой изменой, второй беременностью и его многоходовками через Романа. Сейчас Леон уже не мог войти в мою жизнь слишком резко — она и так вся была из его следов, ошибок, поцелуев, денег, предательства и той проклятой любви, которую я до сих пор не вырвала.

Я просто устала.

Настолько, что даже злость временами приходила какой-то выжженной.

— Ты не должен был приезжать, — сказала я, глядя в темное окно.

Он молчал секунду.

Потом вошел и сел напротив.

— Знаю.

— Но приехал.

— Да.

Я медленно повернула голову и посмотрела на него.

И снова все то же. Красивый. Уставший. Сильный. Очень чужой и очень мой одновременно — в той страшной степени, в какой бывшие любимые люди продолжают жить внутри, даже когда их уже надо бы похоронить.

— Зачем?

Он не стал врать.

— Соскучился.

Меня чуть не скрутило от этой честности.

— Тебе нельзя говорить мне такие вещи, Леон.

— Почему?

— Потому что я все еще реагирую.

Он замер.

Потом очень тихо спросил:

— На меня?

Я засмеялась.

Горько. Без веселья.

— А как ты думаешь? Ты меня разодрал в клочья, предал, поставил под удар, дал мне пройти через весь этот ад — а мое тело, моя память, мое сердце все равно иногда ведут себя так, будто стоит тебе просто войти в комнату, и я дома. Понимаешь, какой это ужас?

Он смотрел на меня так, что у меня самой начинало дрожать под ребрами.

— Понимаю.

— Нет. Не понимаешь. Потому что ты хотя бы получил свое “хочу”. А я осталась с любовью к человеку, которому больше нельзя верить.

На последних словах голос дрогнул.

Я ненавидела это.

Ненавидела, что рядом с ним все еще иногда становлюсь не железом, а живым нервом.

Леон медленно наклонился вперед, положив локти на стол.

— Я видел ее сообщение тебе.

Я резко выпрямилась.

— Что?

— Галина отправила мне скрин после того, как ты ответила.

Я прикрыла глаза.

Конечно.

У них там, видимо, отдельный кружок мерзости.

— И что? Пришел отчитать за то, что я недостаточно вежлива к матери будущего ребенка?

— Нет.

— Тогда зачем ты мне это говоришь?

— Затем, что ты не одна в этом поле. И я вижу, как она бьет.

Я фыркнула.

— Очень трогательно. Может, ты еще мне список ее любимых ударов подготовишь? Чтобы я правильно прикрывалась?

— Если нужно — подготовлю.

Он сказал это без тени шутки.

Вот именно это и убивало.

Его готовность. Его включенность. Его чертово желание чинить, защищать, подставлять плечо, при этом будучи главной причиной, по которой мне вообще понадобилась вся эта защита.

Я отставила кружку в сторону.

— Что тебе от меня нужно, Леон? Только честно. Не “я скучаю”, не “я люблю”, не “я не выживу”. Конкретно. Что.

Он смотрел на меня долго.

А потом сказал:

— Чтобы ты не закрылась от меня окончательно.

Я замерла.

Это было неожиданно.

Не “вернись”. Не “прости”. Не “давай сначала”.

Скромнее.

И потому страшнее.

— Почему?

— Потому что если ты совсем перестанешь меня чувствовать, я уже ничего не исправлю.

Я отвернулась.

В груди сжалось так сильно, что захотелось прижать ладонь, как при физической боли.

— А ты уверен, что это вообще нужно исправлять?

— Да.

— А я нет.

Он молчал.

Потом тихо сказал:

— Я видел сегодня твой текст. И впервые за долгое время понял, что ты справишься и без меня.

Я повернулась.

— И это тебя пугает?

— Убивает.

Честно.

Опять эта его честность, от которой мне не легче, а только больнее.

Потому что внутри все равно поднимается запретное: он любит.

Да, ужасно. Да, эгоистично. Да, поломано. Но любит.

А мне теперь что с этим делать?

— Уходи, — прошептала я. — Пожалуйста.

Он закрыл глаза на секунду.

— Я не хочу.

— А я не могу больше. Не сегодня. Не сейчас. Ты стоишь тут, живой, настоящий, говоришь со мной вот так, и часть меня тянется к тебе, а вторая хочет содрать с тебя кожу за то, что ты сделал. Я больше не выдержу за один вечер и то, и другое.

Леон медленно поднялся.

И именно в этот момент я почувствовала, что плачу.

Беззвучно. Просто слезы текут и текут по щекам, а я даже вытереть их не могу, потому что тогда придется признать, насколько я еще живая рядом с ним.

Он сделал шаг ко мне.

— Не подходи, — тут же прошептала я.

Замер.

Я видела, как это ему далось.

Как в нем борется его привычка — взять, прижать, заставить успокоиться, закрыть телом — и понимание, что теперь любое прикосновение без моего разрешения все разрушит окончательно.

— Хорошо, — сказал он.

И ушел.

А я еще долго сидела на кухне одна, утирая слезы рукавом рубашки и повторяя про себя, как заклинание:

“Он больше не твой дом. Он больше не твой дом. Он больше не твой дом”.

Но сердце все равно не верило.

---