Глава 31. Мирослава

Глава 31. Мирослава

Я не спала почти всю ночь.

Лежала на боку, слушала, как в темноте потрескивает дерево дома, как где-то далеко шуршит дождь по крыше, как внизу один раз тихо прошла Людмила — видимо, тоже не спала толком, — и чувствовала себя натянутой струной.

После разговора с Леоном меня колотило по-особенному.

Не от злости даже. Хотя и от нее тоже. А от того мерзкого ощущения, когда человек снова делает что-то значимое для тебя — и ты не можешь решить, благодарить его мысленно или ненавидеть еще сильнее.

Он слил мне часть архива через Романа.

Помог? Да.

Снова сделал это не прямо, а через схему? Тоже да.

И вот в этом весь Леон. Даже любовь у него проходит через контроль, многоходовки и точные ходы. Как будто он не умеет просто подойти, положить в ладонь правду и сказать: “Я облажался. Вот все. Делай со мной что хочешь”.

Нет.

Он и спасает меня, и управляет процессом одновременно.

Я перевернулась на спину и зажмурилась.

Дочь толкнулась под ладонью, и у меня мгновенно смягчилось сердце.

— Тихо, моя хорошая. Мама не будет психовать. Уже не будет.

Но я врала и себе, и ей.

Утром в меня будто вселился холодный двигатель. Я проснулась без нежности, без жалости, без рефлексии. Просто встала и сказала:

— Сегодня отвечаем.

Вера Ильинична, которая как раз пила кофе на кухне, даже не переспросила.

— Через прессу или напрямую?

— И так, и так.

Она коротко кивнула.

— Значит, делаем заявление и готовим пакет на утечку с нужными формулировками. Осталось выбрать степень жесткости.

Людмила тяжело вздохнула.

— Когда вы вдвоем так разговариваете, мне становится страшно.

— Мне тоже, — честно сказала я. — Но поздно.

Мы работали почти весь день.

Я впервые в жизни писала текст, в котором не было ни любви, ни тоски, ни ожидания. Только позиция. Четкая. Ровная. Без визга. Без эмоций. Так, чтобы те, кто привык считать меня красивым фоном в жизни мужчины, наконец поняли: у фона появился голос.

В итоге получилось коротко.

Я заявляла, что видео смонтировано и вырвано из контекста, что распространение лжи о моем психическом состоянии и происхождении моего ребенка будет пресекаться всеми законными способами, а попытки использовать мою беременность в корпоративных конфликтах уже зафиксированы.

И да — отдельной строкой.

“У меня достаточно достоинства, чтобы не комментировать чужие интимные ошибки. Но недостаточно безразличия, чтобы позволить превращать моего ребенка в объект информационного шантажа.”

Когда я перечитала это вслух, в кухне стало тихо.

— Сильно, — наконец сказала Вера Ильинична.

— Слишком? — спросила я.

— Ровно настолько, насколько нужно, чтобы у них скрутило животы.

Я разместила текст в своих соцсетях и отдала согласие на аккуратный слив некоторых формулировок в два крупных закрытых канала, которые уже ждали “позицию жены”.

Жены.

Как странно.

Я ведь уже не чувствовала себя ею по-настоящему. Но пока это слово все еще юридически было моим оружием.

Первые реакции пошли почти сразу.

И на этот раз тон изменился.

Потому что теперь это была не молчаливая картинка в слитом ролике. Это была я. Говорящая. Понимающая. Не истерящая. И — что для некоторых особенно важно — не унижающая себя ни слезами, ни мольбами.

Мне даже стало чуть легче дышать.

До того момента, пока не пришло сообщение от Галины.

Первое личное сообщение от нее за все это время.

“Ты зря это делаешь. Леон все равно будет отцом моего ребенка.”

Я смотрела на экран и чувствовала, как меня изнутри обдает ледяным ветром.

Какая же тварь.

Какой же точный, рассчитанный укол.

Не в мужа. Не в меня как женщину. В материнство.

Я долго держала телефон в руке.

Потом медленно набрала ответ:

“Зато мой ребенок родится не из расчета.”

Отправила.

И только после этого поняла, как сильно у меня трясутся пальцы.

---