Глава 2

Глава 2

До машины она дошла сама.

Села на заднее сиденье, захлопнула дверь и только тогда поняла, что больше не может дышать.

Воздух не входил в легкие.

Пальцы заледенели, а затем резко вспотели. Перед глазами потемнело. Мирослава сжала живот обеими руками и согнулась пополам.

— Господи… господи…

Водитель, молодой парень из службы персонального сопровождения, резко обернулся.

— Мирослава Андреевна?

Она не ответила.

Низ живота сдавило каменной болью. Не той, что приходит от страха, а настоящей, глубокой, животной. Под сердцем что-то болезненно толкнулось, и ее прошиб холодный пот.

— В больницу, — прошептала она. — Быстро.

— Да, конечно!

Машина сорвалась с места.

Мирослава уткнулась лбом в прохладное стекло, но легче не стало. Перед глазами все еще стоял зал, Галина, ее белые плечи, рука на предплечье Леона, тяжелый взгляд Дерезина, щелчки камер. И его лицо после удара. Не гнев. Не стыд. Даже не страх. А какая-то бешеная, ломающая ярость человека, у которого на глазах рушится тщательно выстроенная конструкция.

Значит, не зря.

Пусть рушится.

Только бы с ребенком было все хорошо.

— Девочка моя, только не сейчас, — шептала Мирослава, гладя живот сквозь ткань платья. — Только держись. Пожалуйста. Я тебя очень прошу. Только держись.

Телефон разрывался.

Леон.

Снова. Снова. Снова.

Она выключила звук, но экран продолжал вспыхивать его именем как издевательство. Потом пришло сообщение.

Открой. Ответь. Сейчас же.

Еще одно.

Ты где?

Еще.

Мира, не смей оставаться одна.

У нее вырвался хриплый смешок.

Не смей.

Вот как.

Он, оказывается, еще и право голоса за собой оставил.

Мирослава открыла мессенджер и написала одно-единственное сообщение:

Для тебя я умерла в тот момент, когда ты встал рядом с ней.

Отправила. Заблокировала. Выключила телефон.

И только после этого позволила себе заплакать.

Тихо. Беззвучно. Так, как плачут не слабые женщины, а те, у кого внутри уже все разорвано и больше нечем кричать.

В приемном отделении частной клиники ее встретили быстро. Лицо у дежурной акушерки вытянулось, едва она увидела, в каком состоянии пациентка.

— Срок?

— Тридцать одна неделя.

— Боли? Тянет? Каменеет?

— Да.

— Выделения есть?

— Нет.

— На кресло и срочно УЗИ.

Все происходило стремительно, резко, в ярком белом свете, под сухие команды, звук катящихся колесиков, шорох одноразовой простыни, холод датчика на животе.

Мирослава лежала на спине и смотрела в потолок.

— Сердцебиение есть, — произнес врач.

Она закрыла глаза и впервые за этот вечер вдохнула по-настоящему.

— Но тонус сильный. Стресс был?

Мирослава усмехнулась так, что врач вопросительно поднял взгляд.

— Был.

— Госпитализация обязательна.

— Нельзя домой?

— Нет.

— У меня вещи…

— Завтра привезут. Сейчас ваша задача — не геройствовать.

Мирослава кивнула и отвернулась. Внутри была пустота, густая и черная. Как будто весь ее прежний мир срезали одним движением, а она осталась на обломке, посреди темной воды, одна, беременная, униженная, с чужой болью под сердцем.

В палате было тихо. Бежевые стены, мягкий свет, белое белье, запах лекарств и какой-то стерильной безысходности. Ей поставили капельницу. Велели лежать. Не нервничать. Стараться спать.

Как будто это возможно.

Ближе к полуночи дверь открылась.

Мирослава вздрогнула, уже зная, кто это.

Леон вошел быстро, почти бесшумно. Без пиджака, с расстегнутым воротом рубашки, с лицом человека, который за последние часы успел кого-то убить — если не буквально, то внутри точно.

Он увидел капельницу, ее бледное лицо, больничную сорочку, и застыл.

Несколько секунд молчал.

— Выйдите, — глухо сказал он медсестре, стоящей у двери.

— Посещение уже…

— Выйдите.

Та бросила быстрый взгляд на Мирославу. Та едва заметно кивнула. Медсестра вышла.

Они остались вдвоем.

Мирослава смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается что-то страшное. Не боль даже. Ненависть, перемешанная с любовью. Самая унизительная, самая разрушительная смесь на свете.

— Ты довольна? — первым заговорил он.

Она медленно моргнула.

— Я?

— Да, ты. Устроила шоу, сорвала все к черту, довела себя до больницы.

Мирослава даже приподнялась на подушке от изумления.

— Довела себя? Это я? Ты сейчас серьезно?

Леон провел ладонью по лицу и на мгновение зажмурился, как человек, у которого кончились силы держать привычную маску.

— Я не это хотел сказать.

— А что ты хотел сказать? Что я должна была сидеть дома и ждать, когда муж вернется после собственной помолвки с другой женщиной?

— Это не помолвка.

— Да что ты.

— Это была договоренность.

— С кольцами? С прессой? С ее рукой на тебе?

Он резко подошел ближе.

— Ты ничего не понимаешь.

Мирослава рассмеялась. Горько. Почти беззвучно.

— Конечно. Я же всего лишь твоя жена. Мне и не положено.

Леон сжал челюсти так, что на скулах заходили желваки.

— Если бы ты сначала поговорила со мной…

— А если бы ты сначала не предал меня?

Эта фраза ударила его. Она увидела. На долю секунды он даже отшатнулся, как будто ему в грудь воткнули нож.

Но жалеть его Мирослава не собиралась.

— Уходи, — тихо сказала она. — Я не хочу тебя видеть.

— Нет.

— Уходи.

— Нет, Мирослава.

Он произнес ее полное имя так, что по коже пробежал холод. Не ласково. Не мягко. Твердо. Жестко. По-мужски. Так он говорил только тогда, когда решение уже принято и сопротивление бесполезно.

Но сейчас он ошибался.

— Ты сейчас не в том положении, чтобы истерить и разбрасываться словами.

— А ты не в том положении, чтобы указывать мне, как дышать.

— Ты моя жена.

— Уже нет.

Он наклонился так близко, что она увидела усталость в его глазах. Не показную. Настоящую. И злость. И страх. И что-то еще, от чего в груди все равно болезненно дернулось.

— Даже не думай, — тихо сказал он. — Не думай, что я позволю тебе уйти.

Мирослава замерла.

Вот оно.

Не извинение.

Не правда.

Не раскаяние.

Контроль.

Привычное право владеть.

Она посмотрела ему прямо в глаза и впервые за весь их брак ясно поняла одну страшную вещь: Леон Кофтор не просто любил. Он привык, что все, что ему дорого, принадлежит ему целиком. Люди. Женщины. Деньги. Решения. Будущее. И если нужно — он придавит, сломает, заставит, но не отпустит.

Только Мирослава больше не была готова быть его собственностью.

— Посмотрим, — шепнула она.

И в этот момент впервые увидела, как в его взгляде мелькнула настоящая тревога.

---