Телефон завибрировал в ладони так резко, что у Мирославы дрогнули пальцы. Она как раз стояла у зеркала в гардеробной, медленно застегивая на груди домашний шелковый халат. Живот уже заметно округлился, мягко натягивая ткань, и она машинально провела по нему ладонью, улыбаясь той особенной, тайной улыбкой, которой улыбаются только женщины, разговаривающие со своим еще не рожденным ребенком без слов.

Она ждала мужа.

С самого утра ждала. С вечера. С прошлой недели. С того самого дня, как он сухо написал, что задержится еще на несколько дней, потому что «вылезла срочная история по проекту». Мирослава уже научилась не обижаться на это всерьез. У ее мужа была слишком большая жизнь, слишком высокий размах, слишком много людей, денег, решений, от которых зависело все на свете, кроме разве что ее собственного сердца. А оно, как назло, зависело именно от него.

На экране вспыхнуло имя: Кристина.

Мирослава нахмурилась. Кристина Максимова звонила редко. Настолько редко, что каждый ее звонок почему-то заранее отдавал тревогой. Они не были близкими подругами, скорее — вынужденным продолжением общего круга. Кристина знала ее мужа по работе, пару раз бывала у них дома, улыбалась слишком красиво, говорила слишком вежливо и смотрела слишком внимательно. Мирослава всегда чувствовала рядом с ней невидимый холодок, но не могла объяснить себе, откуда он.

— Да? — ответила она, все еще глядя в зеркало.

— Ты одна? — голос Кристины был странным. Натянутым. Слишком ровным.

Мирослава обернулась к двери, будто проверяя, не стоит ли кто-то за спиной.

— Да. А что случилось?

Пауза длилась недолго, но внутри у Мирославы успело неприятно сжаться все.

— Мне, наверное, не надо в это лезть, — тихо сказала Кристина. — Но если я промолчу, потом сама себе не прощу.

У Мирославы моментально пересохло во рту.

— Кристина, говори прямо.

— Твой муж сегодня не на переговорах.

Слова ударили мягко, почти беззвучно, но так, что в ушах сразу загудело.

— Что значит не на переговорах?

— Он в «Астории Плаза». На закрытом ужине. И он там не один.

Мирослава смотрела на свое отражение и не узнавала собственное лицо. Еще минуту назад оно было теплым, живым, домашним. Сейчас побелело так, словно из-под кожи одним рывком выпустили всю кровь.

— С кем? — спросила она и сама не узнала свой голос.

Кристина тяжело выдохнула.

— С Галиной Дерезиной. И с ее отцом. Мирослава… там идет не просто ужин. Там объявляют их помолвку.

Тишина накрыла квартиру, как ледяная вода. В гостиной тихо тикали часы. На кухне гудел холодильник. За окнами шел обычный московский вечер, безжалостно спокойный, яркий, чужой.

— Ты врешь, — одними губами прошептала Мирослава.

— Я бы очень хотела.

Мирослава резко села на пуф у туалетного столика, потому что пол поплыл. Под сердцем толкнулся ребенок — резко, сильно, будто тоже испугался. Она схватилась за живот обеими руками.

— Не может быть, — выдохнула она. — Он бы… он бы не посмел.

Кристина молчала.

Это молчание и было самым страшным.

— Ты еще там? — шепотом спросила Мирослава.

— Да.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что меня тоже туда позвали. И потому что я сейчас стою в туалетной комнате этого проклятого ресторана и смотрю, как твой муж принимает поздравления.

Мирослава закрыла глаза.

Где-то глубоко в ней, под слоем любви, доверия, ожидания, слепой преданности, уже давно жила тревога. Неоформленная, стыдная, липкая. Она пряталась за каждым его поздним звонком, за каждой внезапной командировкой, за каждым взглядом в сторону, за каждой оборванной фразой. Мирослава гнала ее прочь, потому что любила слишком сильно. Потому что беременная женщина вообще не должна думать о плохом. Потому что они ждали ребенка. Потому что он целовал ей живот и шептал: «Мои девочки». Потому что не может же человек держать в руках твою жизнь и одновременно готовить тебе такую казнь.

А может.

Оказалось — может.

— Не приезжай, — быстро сказала Кристина, словно прочитала ее мысли. — Ты сейчас в положении, тебе нельзя. Я просто… я не могла не сказать.

Но Мирослава уже поднялась.

Внутри разливался такой холод, что у нее звенели зубы.

— Спасибо, — сказала она чужим голосом. — Дальше я сама.

Она отключилась, не услышав ответа.

Несколько секунд стояла посреди гардеробной, глядя на вечернее платье цвета темного вина, которое купила месяц назад и берегла к их годовщине. Потом медленно подняла его с вешалки.

Если ее убивают — она хотя бы посмотрит убийце в глаза.

И пусть потом весь их нарядный мир захлебнется кровью, слезами, позором, ненавистью — чем угодно.

Но сегодня никто не посмеет сделать из нее тихую, покорную, удобную тень.

Сегодня Мирослава Димитрова сама войдет в этот зал.

И унесет с собой чью-то красивую жизнь в огне.

---