Чужая машина идёт на нас, и поднятая ладонь Бондаренко кажется слишком маленькой, чтобы удержать семь человек за чертой.

Удерживает.

Никто не бросается к полосе. Тимка и Федя стоят у огнетушителей. Трофимов — у горячего проверочного борта. Зимин слушает эфир. Литвинов держит глазами людей. Гордеев смотрит на заходящую машину, Бондаренко — на землю перед собой.

— Состав, — говорит Гордеев.

Литвинов отвечает сухо, по кругу:

— Иванов, Литвинов, Зимин, Трофимов, Гордеев, Бондаренко, Журавлёв, Костенко. Восемь. Все видимы.

Гул проходит через грудь. Чужой нос опускается ниже деревьев, стойки выпущены, одна плоскость держится чуть ниже другой. Пилот либо уже выбрал свой промежуток, либо выбирает его сейчас, когда выбирать почти не из чего.

Зимин нажимает тангенту.

— Борт, Кагул. Полоса занята слева. Не подтверждаю свободную посадку. Приём.

В наушнике что-то хрустит. Ответ распадается прежде, чем Зимин успевает повторить его вслух.

— Слов нет, — докладывает он.

— Передавай только наши, — говорит Гордеев.

Зимин повторяет предупреждение.

Машина не уходит.

Её тень перескакивает через дальний край поля, растёт, вытягивается и ложится поперёк колеи. Я вижу снизу грязное брюхо, потёки за мотогондолами, открытые створки. Один винт даёт ровный серый круг, второй то исчезает, то вспыхивает отдельной лопастью. Из этого нельзя решить, работает он или только вращается в набегающем потоке.

— Правее берёт, — говорит Литвинов.

— Не помогай ему, — отрезаю я. — Людей.

— Восемь. Все на местах.

Бондаренко опускается к первому огнетушителю и кладёт пальцы на чеку. Тимка берётся за второй. Федя держит свёрнутый рукав. У каждого одна работа, и никто не спрашивает, когда начинать.

Порыв с юго-запада толкает машину в бок. Правое крыло поднимается, нос рыщет к стоящему у края ДБ-3Ф, потом возвращается. Пилот исправляет поздно, но исправляет.

Колёса проходят над первыми кустами.

— Не успеет, — говорит кто-то за моей спиной.

— Молчать, — произносит Гордеев.

Слова больше не нужны.

Чужой самолёт проходит над краем поля. Тень накрывает сначала Зимина, потом меня, потом красные баллоны. Воздух бьёт пылью в лицо. Бондаренко не опускает ладони.

На секунду я вижу кабину. За стеклом шевелится голова пилота. Он смотрит не на нас. Смотрит в тот узкий правый промежуток, который сам назначил себе полосой.

Потом проверочный борт закрывает мне низ чужой машины. Над его плоскостью ещё виден хвост, но колёса и земля уже не попадают в один взгляд.

— Низ не вижу, — докладывает Литвинов.

— Тогда касания не видел, — отвечаю я.

Над дальней частью полосы поднимается пыль. Из-за проверочного борта приходит тяжёлый удар, потом ещё один, слабее, и длинный скрежет, от которого сводит зубы. По этим звукам можно придумать десяток исходов, но ни одного из них мы не видим.

— Всем стоять! — кричит Бондаренко.

Тимка и Федя уже подняли огнетушители, но не переходят черту. Трофимов закрывает створку капота и остаётся у борта. Я удерживаю Литвинова ладонью за грудь — один раз, без борьбы. Он сам подаётся назад.

Пыль катится к нам быстрее, чем успевает стихнуть скрежет. Она закрывает дальнюю половину поля и всё, что могло там остановиться.

За серой стеной ещё работает мотор или крутится винт. Звук ходит из стороны в сторону, меняется и никак не превращается в ясный факт.

Зимин прижимает чашку к уху.

— В эфире ничего.

— Восемь? — спрашиваю я.

Литвинов называет не число, а фамилии:

— Иванов. Литвинов. Зимин. Трофимов. Гордеев. Бондаренко. Журавлёв. Костенко. Все здесь.

За пылью может гореть машина. Могут лежать люди. Может ещё вращаться винт, которого мы не видим. Само касание осталось за проверочным бортом, и назвать посадку завершённой пока нечем.

Бондаренко держит ладонь поднятой.

И мы ждём его следующего слова.