— Зимин, не говори ему «свободна», — произносит Гордеев.

Я стою у крыла, там, куда Гордеев отвёл нас от люка. Литвинов — у моего плеча, Зимин с полевой рацией — ближе к кромке, Трофимов — у приоткрытого капота. Стремянка осталась у борта, в десяти шагах; прямой путь к ней идёт вдоль тёмного следа на земле.

Тангента уже у рта радиста. Он не отводит её, только ждёт, пока треск выпустит чужой голос. За моей спиной щёлкает горячая обшивка проверочного борта. Один сухой щелчок, второй. От машины тянет горячим металлом и маслом. Она остывает медленнее, чем к нам идёт другая.

Зимин нажимает тангенту.

— Борт, Кагул. Полоса занята: у левого края по вашему заходу неподвижная машина. Людей отвели. Всё переносное убираем. Приём.

Он отпускает кнопку. В наушнике остаётся ровный шорох. Ответа нет.

Гордеев стоит на полшага сзади, и его приказ ещё лежит у меня между лопатками: в машину не лезть. Ничего не изменилось. Только теперь чужой пилот видит поле и идёт на прямой.

— Трофимов, — говорит Гордеев. — Ещё раз. Что можно сделать с машиной сейчас?

Трофимов не вынимает головы из-под приоткрытого капота. Левая рука держит створку, правая, в разошедшейся перчатке, висит у самого металла, не касаясь его.

— Осматривать снаружи.

— Тянуть?

— Нет.

— Толкать?

— Нет.

— Запускать?

Теперь Трофимов выпрямляется. Горячий воздух ударяет ему в лицо; на виске выступает пот, хотя от земли уже тянет вечерним холодом.

— Нет.

После трёх ответов машина остаётся там же. Гордеев задерживает взгляд на открытом капоте.

— Принято.

У капонира Бондаренко взмахом подзывает Тимку и Федю. Они подбегают с огнетушителями и ставят их у его сапог.

Бондаренко переставляет один баллон к полосе, второй кладёт у сухого кома суглинка, которым отметил край тёмного следа.

— От этого до того — моя граница. За огнетушители без меня никто. Под носом никого. Между крылом и полосой никого.

Гордеев обводит нас взглядом.

— Слышать всем. Машина — Трофимов. Земля и огонь — Бондаренко. Эфир — Зимин. Иванов держит свой экипаж. Журавлёв и Костенко работают только по слову Бондаренко. Литвинов считает людей и смотрит подход. Один приказ — одно движение. Самодеятельности не будет.

— Есть, — отвечаем мы.

Больше приказ не повторяют.

Ветер идёт с юго-запада, тот же, что был на разбеге: шесть метров, порывами до восьми. Он катит по суглинку мелкую пыль, перебирает листву у капонира и гнёт верхушки берёз. Натянутые края чехлов гудят низко и ровно. Каждый порыв заранее показывает, что здесь способно сорваться и полететь на полосу.

Бондаренко указывает Тимке на бочку у правой плоскости. Тимка не бросается к ней: ждёт, пока Бондаренко проведёт рукой безопасную дугу. Потом берётся за обод. Я подхватываю с доступной стороны, Федя страхует низ. Мы катим бочку за огнетушители и кладём набок, чтобы ветер не вернул её к машине.

— Ящики, — говорит Бондаренко.

Тимка уносит лёгкий. Федя волочит тяжёлый за ременную петлю. Оба складывают их у земляного вала и возвращаются на свои места.

Кусок брезента у кромки уже надувается. Федя прижимает его сапогом, Тимка собирает свободный край, Трофимов показывает, куда убрать полотно. Они сворачивают его на открытой стороне границы, не заходя под плоскость, и придавливают двумя ящиками.

Тимка проводит ладонью по нижней складке.

— Если порыв сильнее будет, вытащит.

— Тогда держишь её, — говорит Бондаренко. — Федя — второй край. Без команды дальше не идёте.

— Есть.

Литвинов стоит левее Зимина. Восемь человек у него перед глазами: Иванов, Литвинов, Зимин, Трофимов, Гордеев, Бондаренко, Журавлёв, Костенко. Он шевелит губами один раз и больше к счёту не возвращается.

— Восемь на открытом месте, — докладывает он.

Над полем проходит низкое дрожание, едва отличимое от далёкой машины на земле. Все одновременно поднимают головы.

Зимин сильнее прижимает наушник.

— Есть голос.

— Слова? — спрашивает Гордеев.

— Нет. Конец похож на «лев…». Может быть, слово, может, помеха.

— Тогда у нас помеха, — говорит Гордеев. — Не достраивать.

Зимин нажимает тангенту.

— Борт, Кагул. Неподвижная машина у левого края по вашему заходу. Середину и правую сторону не подтверждаю. Ветер юго-западный, шесть, порыв восемь. Приём.

Из рации вырывается треск. Чужой голос на миг прорывается сквозь него, но складывается только в два раздельных слога. Зимин ждёт ещё секунду и качает головой.

— Не разобрал.

— Так и есть, — говорит Гордеев. — Не разобрал.

Гул становится плотнее. Теперь он идёт не только в уши — дрожит ткань гимнастёрки на груди.

Литвинов первым показывает к деревьям.

Над тёмной кромкой появляется нос. Потом крыло. Потом второе, ниже первого. Машина выходит не из неба, а будто из самих верхушек, и с каждой секундой делается больше.

— Вижу борт, — говорит Литвинов.

— Людей держи, — отвечаю я.

— Восемь. Все на местах.

Тимка и Федя стоят у огнетушителей. Трофимов не отходит от проверочного борта. Бондаренко поднимает раскрытую ладонь — знак для нас, не разрешение тому, кто идёт на посадку.

Чужие колёса уже видны под крыльями.

Полоса свободной не стала.