Парадокс, но лишь после смерти Энлиль Бах почувствовал себя по-настоящему живым.

Падение в бассейн разделило всё на «до» и «после». Это событие оборвало его прежнюю жизнь, но земное существование не прекратилось. Внешне и даже внутренне он оставался собой. Ирония заключалась в том, что теперь он стал не только собой.

К счастью, голоса, звучавшие в черепной коробке на разные лады в первые минуты, постепенно сошли на нет — будто там, внутри, осознали тщетность попыток вернуться в реальный мир. Что ни говори, а их обладатели давно сгнили. От них остались лишь обрывки воспоминаний и крупицы личностей, похожие на осколки разбитого зеркала. Множества зеркал. Точно таких же, какими был усыпан пол чаши (выбравшись из бассейна, Энлиль несколько десятков метров прополз по этому крошеву).

Теперь голоса поутихли, но это не значило, что Бах перестал их слышать.

Громче и отчётливее всех звучал голос его возлюбленной. Энлиль не знал, сколько именно от настоящей Давлины оставалось в том пластилиновом монстре. Возможно, костоправы использовали её волосы и ногти для биологического слепка. Возможно, пошли по старинке и извлекли память прямо из крови.

Рухнув в бассейн вслед за ним, гомункул необъяснимым образом растворился: на его искусственную плоть эссенция чужой памяти подействовала разрушительней всего, выжегши без остатка.

Теперь Давлина взывала к нему из глубин разума, превратившись в ангела мщения. И сам Бах стал им.

Это перерождение подчёркивало кроваво-красное сияние, которое Энлиль теперь источал. Во все стороны от него расходились лучи, чьё яростное излучение сжигало всё на своём пути. Любой, кто имел несчастье оказаться в зоне этого свечения, в мгновение ока лишался глаз, затем кожи, а после — и самой жизни.

Всего Энлиль успел уничтожить пятерых, включая троих капторов в тяжёлой броне, прежде чем судьба преподнесла ему второй — и, пожалуй, самый значительный подарок на сегодня.

* * *

Довольный тем, как прошёл его день, старшина капторов — или «костюм», «азиат», как про себя окрестил его ангельский мальчик, — свернул в соседний коридор Курсора. Бесполезную теперь банку с аналектом он оставил техникам — пусть разбираются. Самому же старшине не терпелось навестить Энлиля Баха и гомункула.

При этой мысли он улыбнулся. Предыдущий узник, с которым ему довелось иметь дело, не продержался против собственного двойника и нескольких минут. Вышел, так сказать, сам против себя. А ведь этот Бах на вид казался куда более хилым.

Как жаль, что пришлось тащиться в эту занюханную резервацию. Ангелы его не интересовали, как и парочка воришек, укравших аналект. А вот сам модуль… Это было что-то новое. Необычное. Старшина даже пожалел, что пришлось вот так просто отдать его костоправам. Возможно, позже стоит заглянуть к техникам и расспросить о находке подробнее…

Однако ни этого визита, ни какого-либо «позже» в его жизни уже не случилось.

Он повернул за очередной угол и столкнулся с Энлилем Бахом.

Первое, что бросилось глаза, а вернее — в ноздри, — запах горелого мяса.

Секунду-другую старшина не мог понять, откуда в строгих коридорах Курсора взялась эта вонь, свойственная разве что дешёвой забегаловке с подгоревшей стряпнёй. А затем он увидел его.

По воздуху к нему плыл сгусток сверкающей энергии, очертаниями напоминающий человека с раскинутыми в стороны руками. От него исходил нестерпимый жар, от которого стены Курсора покрывались трещинами и чернели, а сам воздух вокруг дрожал и сквозь этот треск были слышны голоса. Десятки голосов, вещающих на разные лады. Одни шептали, другие убеждали, третьи рыдали, четвертые кричали. И так до бесконечности. Словно в одно мгновение весь Курсор рухнул на дно ада, где страдали души грешников.

Позади плывущей фигуры можно было увидеть груды тряпья.

Нет, не тряпья, подумал старшина — в этих комках дымящейся ткани угадывались очертания брони.

Одновременно с мгновенно подступившим к горлу приступом тошноты он осознал, что запах подгоревшей пищи — это вонь обугленной плоти.

Фигура плыла прямо к нему. В этот момент в его голове возникло абсурдное сравнение: в детстве они ставили представления кукольного театра, где из декораций были только коробки от обуви и старые тряпки. Единственным «спецэффектом» было движение картонных облаков, которые мальчик помладше тянул на леске. Удивительным образом это приспособление добавляло фальшивости всему происходящему. Точно так же неестественно выглядело сейчас движение сияющей фигуры: по ровной плоскости, как будто она была марионеткой, которую тянули за невидимые нити.

Стены продолжали трещать и чернеть, голоса теперь не шептали или вопрошали, а кричали во всю силу. Казалось, он перенёсся из стен делового, сдержанного, скучного Курсора в сердце преисподней.

Неожиданно он встретился взглядом со своим противником. Из его глаз вырывались фиолетовые и зелёные всполохи, рот и ноздри дышали огнём, а под кожей как будто вздымались и опадали горячие угли.

Он постарался вытащить свой хлыст, и это ему даже немного удалось. Кончик оружия показался на несколько сантиметров, прежде чем его самого опутали светящиеся нити, которые фигура выбросила во все стороны. Эти нити сразу же стали прожигать на старшине одежду: костюм, рубашку, брюки — всё плавилось и дымилось в тех местах, где ткань соприкасалась с хлыстами света.

Спустя мгновение эти бичи добрались до его кожи.

Боль была невыносимой. Путы сжимались, стягивая вокруг старшины тугой кокон. В одну минуту он был похож на спелёнатую мумию, а в следующую — уже напоминал корявое пепелище, едва удерживающее форму человеческого тела.

Для жертвы все окончилось мгновенно. То, что осталось от человеческого тела, осыпалось на пол бесформенной горкой пепла.

Светящаяся фигура ни на мгновение не прекратила своего движения; казалось, встреча с человеком прошла для неё незамеченной.

Хлысты света извивались в воздухе вокруг его тела, образуя подобие ореола. Голоса продолжали звучать, правда теперь они стали как будто бы менее гневными. Более спокойными, даже одобрительными, как будто человеческие жертвы сделали их более благосклонными.

Среди них выделялся один голос — голос Давлины.

Энлиль Бах — настоящий Бах, — мог бы узнать его из тысячи. Девушка заговорила, когда светящаяся фигура проплывала над останками старшины. Правда, что именно она сказала, никто не слышал.

* * *

Мальчик отвёл его к ручью. Поначалу Дарваз не понял, почему именно в это место, а затем разглядел какие-то тёмные очертания у самой воды. Что-то лежало на земле.

В сумерках было плохо видно, поэтому они подошли ближе. Дарваз видел какие-то лохмотья, в которых поблёскивали металлические предметы. Он всё ещё держал голову в руках, поэтому не мог нести лопату. Её взял мальчик. Неожиданно тот вонзил инструмент на берегу почти у самой кромки воды.

— Здесь? — Спросил Дарваз, — Ты уверен?

Мальчик кинул.

За все это время ангел не говорил ни слова, и бывший философ был уверен, что мальчик либо немой, либо слабоумный. Кому ещё могли поручить носить туда-сюда ведра с помоями?

И всё же, заглянув в лицо мальчика, Дарваз убедился в обратном: на него смотрели чрезвычайно умные и живые глаза.

— Ты немой? — спросил он.

Мальчик мотнул головой, потом, опомнившись, сказал:

— Нет. Э… нет, господин.

Дарваз наконец-то положил голову на землю и махнул рукой.

— Да брось. Какой я господин. Давай-ка лучше копать.

Они копали по очереди. Две ямы — одну для Головы, другую — для того, что осталось от Нирхи.

Ямы были хоть и глубокими, но копать пришлось долго, поскольку земля была влажной, тяжёлой и как будто спрессованной.

После того, как Исихос рассказал Дарвазу о том, что случилось с Нирхой, философ стал ещё более задумчивым.

— Почему просто не уйти отсюда, — спросил он, и тут же сам осознал нелепость своего предложения.

Разве он сам не видел в городе на каждом шагу надписи «бей крылатых». Нет, молодому ангелу безопаснее было оставаться в пределах резервации.

К тому же оставались ещё биомеханики. Кто как не костоправы, начинил ангела взрывчаткой…

Вторая яма была готова тогда, когда ночь уже полностью вступила в свои права. В почти полной темноте они положили замотанную в тряпку голову в землю.

— Кем он был? — Спросил мальчик, — Коллега вашего друга?

Дарваз пожал плечами.

— Я все слышал. Про что, что ваш спутник себе все придумал. Сам соорудил банку с якобы живой головой. А на самом деле это бы чей-то разум, заключённый в капсулу времени.

Нет, подумал Дарваз, я ошибся. Парень не слабоумный. На самом деле он гораздо умнее всех, кого он встречал в последнее время.

— Его сестра… она действительно умерла?

— Похоже на то, ответил Дарваз, — помоги-ка мне с этим.

Вместе они взяли остатки Нирхи и положили во вторую яму. Кажется, в руках у них побывала всего лишь груда тряпок, в которую был завернут десяток железок.

Опуская свёрток в яму, Дарваз задумчиво хмыкнул.

— Долго объяснять, — сказал мальчик, бросая первую лопату земли поверх того, что было когда-то ангельской женщиной, Нирхой.

Страшно подумать, но все, что от неё осталось — это не совсем она. Или даже совсем не она. Это её одежда и тот металл, который образовывался в опухолях на протяжении всей болезни.

Получается, они хоронили не саму Нирху, а то, что её убило?

— Нет уж, избавь меня от каких-либо объяснений, — сказал Дарваз.

Он взял лопату у мальчика и стал закапывать яму с головой…

— А почему вас называют Затычкой?

— Так хотели звать Заточкой, да вышла ошибка.

Мальчик только хмыкнул в ответ.

— Знаешь такое выражение: затычка от каждой бочки?

— Да, а что?

— Так вот, это про меня.

Они продолжили закапывать две импровизированные могилы, а в конце Исихос отметил оба образовавшихся холмика прутиками.

— И это всё? — спросил Дарваз, — Никакой религии?

Ангел покачал головой, хотя и знал, что в ночном мраке его собеседник не заметит движения. Впрочем, он был уверен в том, что Дарваз правильно распознает молчание.

— Что ж, пора возвращаться, — сказал философ.

И оба они побрели к палатке Малкиона.

* * *

Люциус Стробель стоял и смотрел на всполохи фиолетового сияния, которые расходились во все стороны от Курсора. Люди разбегались прочь как от стихийного бедствия: кажется, в цитадели костоправов что-то происходило. Кто-то спасался бегством на своих двоих, кто-то решил воспользоваться транспортом.

Один из самоходов внезапно прекратил скрести многочленными щетинками и остановился в метре от Стробеля.

Дверь распахнулась и наружу показалось раскрасневшееся лицо Конциглера Фриска.

— Стробель! Что вы себе думаете! Стоите здесь как ни в чем не бывало! Запрыгивайте скорее!

Если бы Люциуса это хоть сколько-нибудь интересовало, он подумал бы о том, как быстро Конциглинер Фриск преобразился из степенного, важного управленца в паникующего и испуганного обывателя. Однако он об этом не думал. Он просто стоял лицом к Курсору и смотрел, ощущая непривычную лёгкость в руке, в которой должен находиться саквояж.

— Стробель. Едем! Черт знает, что там происходит! — прокричал Фриск в очередной раз, а затем, когда ответа вновь не последовало, бросил. — Как знаете!

Его самоход отъехал, охаживая своими щетинками мостовую, и Стробель остался один.

Наверху над крышей Курсора по небу растекалось прозрачное фиолетовое сияние, постепенно переходящее в кроваво-красный оттенок заката. Стробель посмотрел на небо, проводил взглядом последний отъезжающий самоход…

И зашагал к Курсору.

КОНЕЦ

Могилёв, 20.07.2026 г.