Две недели назад. Лаборатория Амбротова.

Амбротов отложил паяльник в сторону. По лаборатории носился несвойственный ей запах. Обычно здесь пахло дезинфицирующим средством или йодом, однако теперь от металлического стола и разложенных на нём приборов поднимался едкий запах канифоли и перегретого металла.

Первую часть своего замысла Амбротов воплотил очень быстро. Он приобрёл модуль с чьей-то личностью на борту, разыскал во Влажных петлях старый считыватель и собрал всё это воедино, вставив в самодельный корпус и подключив к динамику. Однако ничего не работало. Ему пришлось переделывать всё с нуля, добавляя кое-какие детали, действуя фактически методом проб и ошибок — всё-таки он был врачом, а не инженером. И именно поэтому он хорошо знал, насколько мало времени у него осталось.

У него и у Рависсы.

Его сестра умирала. Болезнь съедала её изнутри, каждую минуту отнимая крупицу жизни. В конце концов — и он знал это — этих крупиц не останется совсем, как песчинок в верхней части пересыпавшихся песочных часов.

Он почти не спал, чтобы не тратить драгоценное время. Тот модуль — аналект, — что попал к нему в руки, мог быть ключом к очень важной тайне: сохранению не тела, которое могло погибнуть в любой момент, а разума. Разум — вот что было единственным сокровищем, достойным спасения.

Уже очень давно Амбротов слышал о чём-то подобном. Костоправы прославились не только тем, что мастерски обращались с плотью, но и своими исследованиями, направленными на постижение человеческого сознания. Ведь что такое плоть без разума? Пустая оболочка, мясо, обречённое на тление.

Конечно, всё это было неправильно. Начиная с того, что люди, которые продали ему аналект, были обыкновенными преступниками. Тот же Энлиль Бах, с которым он имел дело, и его спутница… её имени Амбротов не запомнил… И эти ещё были не худшими из всех. Амбротов знал, что на Рынке Шёпотов ему могли бы встретиться гораздо более опасные личности.

Но и это не останавливало учёного.

В конце концов, завладев модулем, он перестал даже ездить домой и почти не покидал лабораторию. Время сжималось вокруг него, как петля, и он лихорадочно работал, пытаясь вырваться из неё прежде, чем она затянется окончательно.

* * *

Возвращаемся в шатёр Малкиона…

— А ваша сестра? Рависса? — спросил Дарваз.

Исихос, жадно глотавший каждое слово, почувствовал, как затекли колени, но боялся пошевелиться, чтобы случайно не выдать своего присутствия.

Он видел, что молодой учёный только покачал головой.

— Позвольте мне? — внезапно раздалось из динамиков.

Заговорила Голова. Вернее, пустой сосуд.

Мальчик видел, как все внутри шатра встрепенулись. Его дед, Малкион, и вовсе отступил на шаг. Интересно, жалел ли он, что связался с чужаками?

Тем временем Голова продолжала говорить.

— Наш маленький секрет разгадан, что уж теперь делать, — в голосе слышалась ирония, а затем и вовсе раздался смешок. — Да, голова — просто мёртвое мясо. Случайный кусок мертвечины, который он подсунул сам себе.

Надо понимать, под «он» подразумевался Амбротов.

— Могу лишь предположить, что наш учёный вознамерился хоть каким-либо образом продлить жизнь своей сестре, а поэтому долгое время был занят поисками загадочного аналекта — некоего вместилища сознания, чтобы хотя бы в общих чертах сохранить туда личность Рависсы до того, как станет слишком поздно.

Все взгляды по-прежнему были устремлены на мёртвую голову на полу у их ног. Наверняка по привычке, ведь голос аналекта, льющийся из динамиков, по-прежнему ассоциировался именно с этим лицом.

— Думаю, молодой человек и сам не понял, что активировал модуль. Или напрочь забыл об этом — как сомнамбула, выполняющий одни и те же действия в бессознательном состоянии, а потом не помнящий ничего из того, что делал накануне.

Дарваз с Малкионом кивнули, будто с самого начала подозревали что-то подобное.

Исихос понял — он никогда не встречал живого лунатика, того, кто ходил бы во сне, но, наслушавшись рассказов о подобном, замирал от ужаса при одной мысли, что проснётся однажды в одном нижнем белье где-нибудь на задворках резервации.

Впрочем, сейчас все ночные страхи отошли на второй план. Настолько, что Исихос не заметил, как вокруг сумерки сгустились, а в воздухе волнами стал разливаться холодок. И если уж к холоду и ночным вылазкам (всё с тем же злосчастным ведром из дома, к ручью и обратно!) он привык, то звуки, раздававшиеся сейчас за его спиной, были чем-то новеньким. Словно несколько голосов переговаривались между собой шёпотом и при этом очень быстро. Однако стоило Исихосу отвлечься от глазка и повернуться, «голоса» тут же исчезли.

Минуту он прислушивался — ничего.

Затем просто пожал плечами — наверняка показалось. В последние часы столько всего произошло, что для того, чтобы только осмыслить всё это, понадобятся дни или даже недели.

Он вновь подумал о некролюдах, и его пробрал озноб. Смерть Нирхи сделала само это явление не страшилкой, которой он считал его раньше, а чем-то личным, чем-то, что трогало и беспокоило до глубины души. Теперь Исихос не бежал в ужасе от уродств болезни, как делал это, будучи ребёнком, а сопереживал всем тем несчастным, кого эта болезнь затронула. Что-то изменилось в нём со смертью Нирхи. Что-то сломалось и никак не могло вернуться в норму. Как будто он и сам состоял из шестерёнок и подшипников, один из которых пришёл в негодность. А может, именно так и выглядело взросление?

Однако сейчас, невзирая на то, что его отношение к некролюдам и ангелам, которых постигла болезнь, изменилось — от детского ужаса и неприязни к пониманию, сочувствию и даже желанию помочь (это была одна из причин, по которой он твёрдо вознамерился стать врачевателем) — даже невзирая на всё это, на какой-то короткий промежуток времени страх вернулся.

Это был тот ужас, который способен не просто потрясти или вогнать в ступор; этот ужас имел свойство сам себя создавать, развивать. Он повернул голову, вглядываясь в сумрак, но не обнаружил там прежних теней — лишь смутные, размытые пятна драных шатров, беспорядочно теснившихся вдоль протоптанных в грязи дорожек. Удивительно, но в ночи резервация выглядела ещё более убогой и покинутой, чем днём. Будто день сдирал с неё лишь верхний слой грязи, а ночь обнажала самую суть запустения.

Исихос поёжился. Даже воздух казался гуще, плотнее — точно тьма обретала плоть, ложилась на плечи невидимым грузом. Мальчик инстинктивно сжался, стараясь занять как можно меньше места в этом царстве теней, словно каждая лишняя пядь пространства могла привлечь внимание дремлющего внутри мрака зверя.

Несколько мгновений он переводил дыхание, отрешившись от всего вокруг, но затем голоса в шатре вновь заставили его вернуться к реальности.

* * *

Амбротов действительно не знал, каким образом он использовал модуль. Ощущение было такое, будто мысль поместить его в банку с экспонатом принадлежала не ему, а кому-то другому, кто действовал его руками. В последнее время из его жизни целыми кусками выпадали дни. Поначалу речь шла о минутах или даже часах. Молодой учёный внезапно приходил в себя у умывальника, и в руке его при этом оказывался продолговатый сосуд с водой — не горячей и не холодной, а идеальной, точно кем-то тщательно выверенной температуры. Хоть убей, Амбротов не мог вспомнить не только как подходил к умывальнику и крутил вентили, но и того, что всему этому предшествовало.

Однажды из его памяти выпал целый день. Тогда Голова сообщила ему, что Амбротов просто свалился без памяти на диване в одной из задних комнат лаборатории.

Ох, если бы он знал!

Всё, что он сделал, превратив безжизненный, по сути, экспонат в «говорящего коллегу», начисто вылетело из его памяти. Единственное, что он помнил до сих пор, — это то, что его сестра тяжело больна и буквально на грани смерти, что у них с «коллегой» есть некое совместное исследование, смысла и конечной цели которого он озвучить не мог, а ещё — что ему во что бы то ни стало нужно разгадать тайну аналекта. Ведь аналекты — это технология, граничащая с волшебством. С волшебством, способным ухватить ускользающую нить человеческого сознания и не дать ей оборваться. Не оживить мёртвую плоть, как это делали костоправы, пересобирая кости и ткани, а сохранить, законсервировать сам разум. Это могло бы помочь продержать Рависсу в живых столько, сколько будет нужно.

Тем временем сознание, до сих пор находившееся внутри модуля, всё больше постигало наш мир. Словно выпущенный из бутылки джинн, которым аналект, по сути, и являлся.

* * *

— Теперь всё становится на свои места, верно? — провозгласил пустой сосуд. «Головой» теперь его было сложно назвать.

В это время Малкион отыскал где-то чистую тряпицу, подошёл к голове, которая так и лежала у их ног, и завернул её в ткань. Прижав ношу к груди, он осторожно перенёс её на медицинский стол.

Исихос, который наблюдал за всем этим, удивлён не был: все то время, что он наблюдал за работой деда, престарелый врачеватель демонстрировал необыкновенное уважение не только к пациентам и их недугам, но и к тому, что можно было назвать останками — всем этим отсечённым и удалённым частям плоти, извлечённым из опухолей шестерням и прочему. Видимым подтверждением тому был своеобразный «музей», устроенный Малкионом в шатре, и не только. Мальчик уважал за это своего деда, однако ему совсем не хотелось бы, чтобы голова заняла место на одной из полок — где-нибудь между пригоршней шестерней и мотком ржавой проволоки.

Исихос усилием воли отбросил странноватый и ужасный образ и вновь вернулся к своему глазку. Похоже, происходящее были развязкой какой-то очень старой драмы.

Он так и не смог до конца уловить всей сути, но из того, что ему довелось понять и сложить воедино, вытекало следующее.

Эти трое (Голову он мысленно причислял к компании), познакомились не так давно. Амбротов — молодой учёный, видимо действительно страдал от провалов в памяти, вызванных бессонницей. Его можно было понять — сестра учёного болела, и кажется, находилась на пороге смерти. Чтобы спасти хотя бы её образ, Амбротов начал поиски «аналекта» — некоего устройства, способного сохранять человеческую личность. В период одного из своих «забвений» этот, без сомнения, талантливый учёный сконструировал нечто, что называл про себя «Головой» — отделённую от тела человеческую голову в медицинской банке. К этой банке он приделал переговорное устройство, но самое важное — каким-то образом он сконструировал также устройство, которое «считало» аналект, попутно вернув к жизни хранившуюся на модуле личность.

Кто на самом деле это был, пока оставалось загадкой. Когда Амбротов вновь пришёл в себя, он ничего не помнил, а Голова в банке — Аналект — убедила его в том, что они давние коллеги. Это подействовало на Амбротова, ведь его сознание то погружалось в сумерки, то выплывало из них, но и в минуты «пробуждения» мозг учёного был занят лишь исследованиями.

Каким-то образом эти двое — Амбротов и Аналект повстречали загадочного бородача по имени Дарваз. Исихос не знал, какие невзгоды им пришлось претерпеть, но то, что дорога в конце концов привела их в шатёр Малкиона, конечно же, не было случайностью.

Исихос приготовился смотреть и слушать дальше, однако в этот момент сзади в шею ему уткнулось дуло органического автомата.

— Ни звука, — произнёс голос за его спиной.

Чьи-то руки грубо подняли его с земли и толкнули ко входу в шатёр.