С детства Исихос знал: подглядывать не только некрасиво, но

и грешно. Правда, почему это именно грешно (так утверждал дед), он объяснить не мог. Наверняка потому, рассуждал мальчик, что подглядывание похоже на воровство. Разве, подглядывая за кем-то тайком, ты не крадёшь его секреты? А подслушивая — не получаешь ли сведения, которые тебе не предназначены и, соответственно, не принадлежат. Возможно, это так. Но — грех?

В резервации ангелов было вообще мало занятий, а действительно полезных из них — всего ничего. Конечно, он помогал деду: выносил ведра с грязной водой, стирал бинты, убирал шатёр после операций. Но разве так можно чему-то научиться? Малкион уже стар и когда-нибудь отойдёт от дел. Ему понадобится замена, преемник. А кто, кроме Исихоса может быть лучшей кандидатурой? Однако как он может стать хорошим врачевателем, если старик не делится своими знаниями? Не учит его ничему, не передаёт опыт, а вместо этого заставляет носить туда-сюда бесконечные ведра воды и помоев.

Поэтому у Исихоса оставался один выход: подглядывать. В промежутках между другими занятиями он отодвигал край матерчатого полога шатра и смотрел как Малкион выполняет свою работу. По первости мальчика едва не рвало от увиденного. И хотя он давно привык к виду крови, окровавленных тряпок и лоскутов плоти, которые Малкион безжалостно удалял, увидеть весь процесс от начала и до конца было слишком даже для него. И всё же он заставлял себя смотреть. Не из садистского удовольствия и не из праздного любопытства, а потому, что действительно хотел перенять искусство Малкиона.

Было ещё кое-что, что дополнительно мотивировало мальчика. Кажется, старик не считал его способным на что-то большее, чем простая уборка, а поэтому даже не думал посвящать в своё ремесло.

Исихос вознамерился доказать ему обратное. Он представлял себе лицо врачевателя, когда тот наконец узнает, что все это время его подмастерье не терял времени даром, а учился. И он скажет…

«Эй, проваливай с дороги, чёртов недоумок!»

Замечтавшегося Исихоса толкнули, и он полетел в грязь. Пустые ведра (к счастью, пустые!), шлёпнулись в жидкую кашу, в которую давно превратилась земля вокруг. Впрочем, вёдрам от этого хуже не стало. Они и так были грязными, щербатыми и дурно пахнущими (этот запах не уходил никогда, невзирая на все старания).

Толкнувший его ангел был крылатым. Исихос угодил лицо прямо в грязь, некоторое время после этого слепо моргал и пытался стереть слизкую жижу с глаз, поэтому он видел лишь спину быстро удаляющегося «летуна». Голос он тоже не узнал.

Ну и ладно! Все равно он не мог ничего поделать. Призвать обидчика к ответу и отомстить? Хмм… Воззвать к его совести и требовать извинений? Ещё менее вероятно. Бежать и жаловаться Малкиону? Наихудший вариант.

Вероятность того, что старик бросит своих пациентов и отправится выяснять, кто извалял его внука в грязи, равнялась нулю. Так что единственное, что оставалось мальчику — это подняться, отряхнуться, взять ведра в руки и сцепив в кулак всю волю, отправиться назад к шатру.

…где должны были дожидаться оба гостя.

* * *

Сколько бы Исихос ни пытался, он не мог вспомнить, когда в резервацию в последний раз являлся кто-либо посторонний. Как и того, покидал ли её хоть один из обитателей. И вдруг появляются эти вдвое. Исихос видел, как они входят в пределы видимости, неуклюже хлюпая по грязи и озираясь в тумане, словно каждую минуту ждут нападения. Даже на его неопытный взгляд, новоприбывшие были беглецами, только вот от чего они скрывались? По мнению Малкиона, люди снаружи резервации всегда бежали от чего-то: от собственных правительств, от законов, от бедности, от старости… От себя самих, наконец.

Обычно его не посещали подобные мысли. Хотя он был склонен замечать всё вокруг (полезное качество для врачевателя, считал он), обдумывать увиденное в его привычку не входило. Именно поэтому, когда двое незнакомцев ворвались в палатку к Малкиону, его удивил не сам этот факт, а то обстоятельство, что к врачевателю ангелов обратились люди.

И даже теперь Исихос продолжал заниматься обыденной работой — ведра-то никто за него не вынесет!

Он миновал странную парочку по пути из шатра, а вернувшись, не застал их снаружи. Значит, они были внутри. Как странно, думал мальчик-ангел, эти двое не подходили друг другу как… В общем, не подходили совсем.

Он не мог сказать, какие законы действовали в резервации — может здесь была плохая земля или может постоянный туман нёс с собой какие-то испарения, однако то и дело среди двух-трех новорождённых ангелов появлялся один с отклонениями. Чаше всего это были физические дефекты вроде скошенных пропорций лица, необычно вытянутых или, наоборот, странно укороченных конечностей, иногда эти изменения сопровождались задержкой в умственном развитии.

Среди таких детей был Манас. Будучи в возрасте Исихоса, он так и не научился разговаривать, не мог самостоятельно пользоваться ложкой и только мычал себе под нос, выдувая при этом пузыри. Он был ребёнком в теле взрослого. И как у всякого ребёнка, при себе у него постоянно имелись игрушки. Это были вырезанные из дерева геометрические фигуры, которые Манас то и дело пытался сложить в неподходящем порядке: квадратное — в круглое отверстие и наоборот, слишком толстое — к тонкому, и так далее. В резервации даже говорили «строишь как Манас» или «делаешь (что-то) как Манас». Это означало, что работа выполняется из рук вон плохо.

Так вот: эти двое не подходили друг другу точно так же, как фигурки Манаса не сочетались одна с одной.

Во-первых, разница в возрасте. Хотя для ангела все люди были на одно лицо, у самих ангелов возраст не так сильно отражался на внешности, ведь жили они на порядок дольше людей. Поэтому разница «старый — молодой» сразу бросилась в глаза. Во-вторых, это была внешность. С детства привыкший к тяжёлому труду мальчик мог отличить того, кому приходилось тяжело работать и терпеть лишения от того, кто получал о жизни всё готовое. И вот что он уразумел, глядя на этих двоих: молодому не приходилось особенно трудиться, в то время как обросший бородой старик, очевидно, был не просто гостем на улицах и в бедняцких кварталах — почти как сам Исихос и его дед, вынужденные жить в резервации.

И наконец, третье: мальчик, привыкший видеть безумных и полубезумных ангелов, приходящих к его деду за помощью, научился чувствовать зерно безумия на расстоянии — как дурной запах или едва уловимое, почти невидимое глазу изменение формы.

Он не мог объяснить этого иначе, да и не пытался. Как в случае с Манасом, безумие просачивалось сквозь этих двоих. Сам Исихос не считал это своё качество необычной способностью. Скорее он относил его к разряду случайно приобретённых умений — вроде того бесполезного навыка, когда он мог определять степень болезненности проводимых Малкионом операций по издаваемым пациентами крикам.

Да, эти двое были безумны, но каждый по-своему. Именно поэтому Исихос поспешил к палатке Малкиона, где сейчас наверняка находились все трое. Он вошёл внутрь, по-прежнему держа в каждой руке по пустому ведру… И обомлел от ужаса.

В палатке были все трое — его дед и двое новоприбывших, однако здесь бы ещё и третий… Отделённая от тела человеческая голова в банке… и в данный момент его дед засовывал обе ладони в стеклянный сосуд, чтобы взять её в руки…

На этом моменте Исихоса попросту выставили прочь. Последнее, что Исихос видел, прежде чем его вытолкали наружу, это то, как Малкион вытаскивает голову из банки. На эту мерзость — скользкую, покрытую зеленоватой плёнкой будто камень, пролежавший долгое время в болоте, было невозможно смотреть без отвращения, не то, что брать в руки. И Исихос в очередной раз подивился стойкости деда. Самого его наверняка бы давно стошнило.

Немного отдышавшись после увиденного, он поспешил к своему «наблюдательному пункту».

В одном месте в пологе шара имелась прореха, через которую было удобно обозревать всё, что происходит внутри. Именно у неё Исихос проводил дни и даже ночи, наблюдая, как дед работает при свечах. Кроме отличного обзора, открывающегося сквозь небольшое отверстие, мальчик имел и прекрасную слышимость. Здесь утруждаться особенно не приходилось: стены шатра были тонкими настолько, что снаружи было слышно, как звякают инструменты, которые Малкион опускал в поддон с тёплой водой.

Его никогда не ловили за подглядыванием, однако он знал: дед что-то подозревает. То мальчик являлся на его зов слишком быстро, то вдруг обнаруживал такие знания, которых у него быть не могло. Сам Исихос не считал, что делает что-то ужасное, ведь изначально его направляла высшая цель. За исключением сегодняшнего дня. Ведь сегодня он собирался подсматривать и подслушивать не для того, чтобы чему-то научиться, а из простого любопытства…

Подавив укол совести, Исихос все же добрался до дыры в пологе. Здесь он был скрыт от любопытных взглядов со стороны лагеря рядами ящиков. Они давным-давно пустовали, в них завелись мыши и черви, однако поставленные в ряд друга на друга, эти деревянные гробики выполняли и другую цель: защищать тонкостенный шатёр от ветра.

Туман почти рассеялся. Последние его клубы опустились низко к земле. Начинало темнеть. Для Исихоса это было лучшим временем — по вечерам, как ни крути, работы всегда меньше, да и старик не так следил за тем, куда мальчик пропадает. Сегодня он собирался сходить к ручью и поискать останки Нирхи, может быть взять что-нибудь на память. Какую-нибудь железку, мелочь.

Пробираясь к наблюдательному пункту, Исихос мельком увидел движение в глубине поселения. Резервация ангелов никогда не была шумным, оживлённым местом. Ангелы в основном сидели по домам, особенно в такие дни как сегодня — после прошедшего накануне дождя никому не хотелось месить грязь. И всё же Исихос рассмотрел даже не одну, а несколько фигур. Возможно, промелькнула мысль, среди них был и его недавний обидчик? Тот, который буквально сбил его с ног?

Оказавшись у своего «наблюдательного пункта», мальчик заглянул в отверстие. И увидел, что Малкион все ещё держит голову в руках.

Он почувствовал, как к горлу подступает новая волна тошноты.

Исихос вновь призвал все своё спокойствие. В конце концов, как он собирался стать врачом, если боится вида мертвецов?! А это даже не мертвец, а так, малая его часть.

Наблюдая жуткую сцену, Исихос опустился на одно колено — всё же отверстие располагалась не так высоко. Он почувствовал, как колено и пальцы руки, на которую он опирался, погружаются в холодную жижу, но решил терпеть. Несколько минут спустя что-то стало щекотать его пальцы. Исихос скосил взгляд. В грязи рядом он увидел трилобита величиной с осиновый лист, который медленно перебирал конечностями, пытаясь забраться ему на руку.

Тем временем в шатре бородатый человек, которого молодой назвал Дарвазом, подступил к Малкиону.

— Позвольте мне, — сказал бородач, протягивая обе руки.

Малкион молча вручил ему голову — как будто передавал соседу по столу сосуд с вином или блюдо с фруктами.

Молодой, которого звали Амбротов, был удивлён и раздосадован. Исихос видел, что, он хотел что-то сказать, но не находил для этого сил.

Бородач покрутил голову в руках. Приподнял одно веко мертвеца, другое. Сунул пару пальцев тому в рот, пытаясь разомкнуть пергаментного цвета губы. Исихосу показалось, словно он видит зубы — коричневые, будто сделанные из дерева и ужасно кривые.

— Это, — сказал бородач, — Просто голова мертвеца.

И ни говоря больше ни слова, он воздел руки с частью человеческого тела высоко вверх, а затем резко отпустил, швыряя голову на пол.

Голова раскололась с тошнотворным звуком — нечто среднее между влажным хлюпаньем и треском раскалываемого ореха. В этот момент Исихос понял, что не забудет этот звук никогда.

Голова и в самом деле разлетелась, как гнилой фрукт, забрызгав всё вокруг дурно пахнущей субстанцией. Амбротов в ужасе отшатнулся, Малкион побледнел и тоже отступил на шаг.

— Итак, — сказал Дарваз, — Голова здесь ни при чём. Это всего лишь старая, давно отжившая плоть. Экспонат. Ведь так?

Он обращался к молодому.

Исихос не мог сказать точно, но ему показалось, будто тот слегка кивнул. Судя по всему, он всё ещё находился в каком-то ступоре и смотрел себе под ноги, где минуту назад расцвело чёрное пятно, подобное ядовитому цветку.

Сам Исихос впервые видел такое пренебрежительное отношение к останкам. Наверняка, подумал он, этот Бородач — либо сумасшедший, либо преступник, а может, и то и другое вместе. Как ни крути, загадкой оставалось то, почему его дед по-прежнему ничего не предпринимал.

Наоборот, казалось, Малкион не только понимает, но и одобряет происходящее.

Худшие его догадки подтвердились, когда Малкион взял в руки то, что было банкой, вмещавшей голову, и минуту-другую копался у её основания, там, где располагался динамик, через который Голова вещала.

Происходящее ему совсем не нравилось. В точности, как и молодому пришельцу. Тот несколько раз порывался остановить старого врачевателя, однако второй, бородач, сделал предостерегающее движение.

Всё произошедшее далее напоминало ночной кошмар.

Жёлтая, покрытая тёмными пятнами голова лежала на полу, и от неё растекалась лужа мутной жижи. Банка, в которой она до этого находилась, пустовала, но внезапно Исихосу показалось, будто он слышит доносящийся из неё голос. Видимо, это ему не показалось, поскольку встрепенулся не только он, а все, кто в данный момент находился в шатре.

— Вот чёрт. Что же происходит? — раздался голос из пустого сосуда.

За этой краткой фразой последовала секундная пауза.

— А-а-а, — протянул тот же голос, — теперь понятно.

Исихос ничего не понимал. И, судя по всему, не он один. Молодой учёный застыл с выражением крайней растерянности на лице. Даже Малкион выглядел озадаченным, видимо не ожидая такого результата своих манипуляций.

И лишь спутник молодого усмехался себе в бороду.

— Голова ангела, — сказал он. — Говорящая голова. Как же! И даже я купился на эту выдумку. Хотя, спрашивается, много ли говорящих голов я видел в своей жизни?

— Я… не понимаю, — выдавил наконец из себя молодой.

— Не понимаете? Как странно. Поскольку наверняка вы сами и создали себе «коллегу». Иначе каким образом аналект оказался в банке с головой?