Трущобы встретили их тяжёлым, маслянистым туманом. Здания здесь нарастали друг на друга словно опухоли, скреплённые ржавой арматурой и молитвами своих обитателей.

— Держитесь ближе, — прошипел учёный, натягивая воротник. — Здесь не любят чужаков.

Дарвазу это показалось странным, поскольку именно он, а не учёный, провёл годы на улице, а значит, должен был побывать в десятке подобных мест. Однако здесь бывать ему не приходилось. Наверное потому, что это место привлекало только тех, кто был каким-то образом связан с биотехнологией.

Их путь пролегал через «Рынок Шёпотов» — нагромождение палаток из кусков брезента, где под тусклым светом неоновых вывесок торговали крадеными деталями самоходов и суррогатным мясом, выращенным в чанах.

Гул толпы был странным. И продавцы, и покупатели здесь разговаривали приглушенными голосами. Никто не кричал, не зазывал покупателей, шумно не торговался.

— Именно поэтому это место называется «Рынком Шёпотов», — подытожил Амбротов.

Дарваз не чувствовал к себе внимания. Казалось, здесь вообще не принято смотреть друг на друга. Люди шли, потупив взгляды, поднимая глаза лишь для того, чтобы рассмотреть товары. Как догадался философ, в этом была своеобразная этика подобных мест: проявлять минимум любопытства. И тем не менее, несколько раз дорогу им преграждали калеки с грубыми, кустарными протезами вместо конечностей — жертвы неудачных опытов подпольных костоправов. Они протягивали изуродованные руки, но, натыкаясь на тяжёлый взгляд Дарваза и его сжатые кулаки, поспешно отступали в темноту.

— За тем терминалом переработки, — учёный указал на куполообразное здание, которое изрыгало в небо столбы черного дыма. — Там начинаются старые дренажные системы.

— Нам туда?

— Да.

Голова в рюкзаке принялась шумно протестовать. Дарваз поймал на себе несколько взглядов — что было совсем уж экстраординарным.

Амбротову пришлось остановиться, открыть рюкзак и вытащить банку с Головой.

Оказавшись на свободе, Голова принялась проклинать обоих, но поток ругательств прекратился, когда узник банки с формалином понял, где они находятся.

— Ох, — раздалось из динамиков, — Только не говорите мне, что мы пришли сюда намеренно, а не заплутали где-нибудь по пути.

Амбротов вопросительно поднял бровь.

— Вот уж не думал, что вам известно о таких местах.

— Известно, и многое, поверь мне. Надо уходить…

Учёный покачал головой.

— Нет. Одна встреча.

Дарваз наблюдал за стычкой учёного и головы в банке. Пожалуй, это могло бы выглядеть комично — почти так же, как человек, спорящий на улице со своей собакой, однако Затычке было не до смеха. Ночь и так выдалась трудной, не стоило усложнять её ещё больше.

— Значит, — сказал Дарваз, — В этих дренажных системах — ещё один рынок?

Амбротов вручил банку с Головой ему в руки, затем покачал головой.

— Все не так просто, — сказал он. — Не так просто…

* * *

«Изнанка» за дренажными шлюзами была не просто рынком — она напоминала внутренности колоссального живого организма. Здесь, в бетонных кишках старого города, где сырость смешивалась с жаром биореакторов, процветала торговля тем, о чем на «Рынке Шёпотов» боялись даже думать.

Рынок биотехнологий располагался в гигантских осушённых резервуарах. Вместо прилавков здесь использовали чаны с питательным раствором, в которых, словно диковинные рыбы, плавали фрагменты тел: переливчатые хрусталики глаз, способные видеть в инфракрасном спектре, или связки мышц, армированные углеродным волокном.

Воздух был настолько плотным от испарений. Сводчатые потолки были усеяны датчиками и самодельными капельницами, из которых в сточные канавы мерно капали антибиотики и стимуляторы, окрашивая воду в ядовито-розовый цвет.

Местных продавцов называли «лоскутники». Большинство из них сами были живой рекламой своего товара: у одного вместо пальцев шевелились тонкие хирургические манипуляторы, другой смотрел на мир через фасеточные глаза насекомого.

В тенистых нишах, за занавесками из живой лозы, предлагались услуги «перепрошивки» нервной системы. Здесь можно было купить ампулу с «памятью виртуоза» или заменить кровь на синтетический состав, который не боится ядов.

— Видите пульсирующие мешки под сводами? — Амбротов указал на потолок, где в сплетении проводов содрогались кожистые наросты. — Биологические глушилки. Поглощают любые радиочастоты. В этом месте мы для костоправов — просто две тени среди тысяч таких же.

Дарваз заметил в глубине одного из залов длинный ряд кресел. Там, под тусклым светом ламп, «хирурги» в заляпанных халатах вживляли клиентам подкожные порты и костяные наросты.

— Попасть сюда может далеко не каждый. Даже капторы здесь не появляются.

— Как же мы вошли так свободно?

Амбротов пожал плечами.

— Нам позволили.

Как раз в этот момент они прошли мимо лавки «лоскутника», который бережно перебирал в руках связку нервных окончаний. Тот проводил их долгим взглядом своих немигающих глаз.

Они углубились все дальше, в те секторы, где дренажные системы превращались в настоящие висячие сады биологического безумия. Здесь «чудеса» не вызывали восторга, лишь трепет перед тем фактом, насколько пластичной может быть жизнь.

Из облепленных слоями розовой плоти стен произрастали похожие на кораллы образования. Как объяснил Амбротов, это были «голосовые колонии» — искусственно выращенные связки, которые резонировали от движения воздуха. Они выводили бесконечную, тоскливую мелодию, на удивление гармоничную и музыкальную. Дарваз назвал их про себя «певчими опухолями».

Под сводами коллектора медленно дрейфовали прозрачные пузыри, напоминающие глубоководных медуз. Внутри их тел пульсировали колонии бактерий, дававшие ровный янтарный свет. Эти существа были привязаны тонкими нервными нитями к обрывкам старой проводки и наверняка снабжали электричеством не только здешние шлюзы.

Дарваз замер перед лавкой, где в рядах спиртовых колб хранились не органы, а длинные ленты, по виду органические.

— Это энграммы, — шепнул учёный, заметив интерес спутника. — Чужие сны, навыки игры на скрипке или умение вскрывать шифры. Их можно вживить под затылочную кость. Проблема в том, что вместе с навыком ты получаешь и чужое безумие.

Но самым невероятным был «оракул моста» — огромное существо, занимавшее собой целый пролёт осушённого канала. Это был конгломерат из сотен человеческих глаз и фрагментов коры головного мозга, заключённых в полупрозрачный хитиновый панцирь. Оракул служил местным сервером: к нему тянулись сотни тонких капиллярных трубок, через которые обитатели Изнанки «скачивали» информацию.

— Не смотрите ему в зрачки, — сказал учёный, ускоряя шаг.

Почему именно не стоило смотреть в зрачки этому «оракулу», Дарваз не стал уточнять.

В дальнем конце зала они увидели «ткачей кожи». Эти существа, когда-то бывшие людьми, теперь напоминали многоруких пауков. Своими тонкими костяными иглами они сшивали полотна из живой ткани, на которой самопроизвольно проступали татуировки в виде художественно выполненных текстов или карт.

И все же все здешние чудеса были предназначены не для того, чтобы напугать или продемонстрировать величие биомеханики. Большая часть их была выставлена на продажу как товар или как образец того, что можно достичь с помощью скальпеля.

Дарваз, который не переставая крутил головой из стороны в сторону, даже присвистнул от удивления. Он, конечно, знал о существовании этого места, но не представлял, что можно здесь увидеть.

Один торговый ряд сменялся другим, а грибки палаток росли по всему пространству коллектора насколько хватало взгляд. «Рынок Шёпотов» по сравнению с этим местом был сонным царством. Однако если его можно было условно назвать преддверием ада, то увиденное здесь Дарваз считал настоящей преисподней. Великие боги! А он-то считал эксперименты костоправов бесчеловечными.

Однако он не стал говорить ничего подобного вслух. Все, что ему оставалось — это покрепче ухватить банку и двигаться вслед за Амбротовым.

Тот как раз ускорил шаг. Было видно, что он нашёл нужное место.

— Идём, — кивнул учёный, не оборачиваясь, — Вон та палатка.

По виду палатка ничем не отличалась от всех других. В ней находился всего один торговец — лоскутник. Это был человек с морщинистым жёлтым лицом и узким разрезом глаз. Дарваз присмотрелся: никаких модификаций этот тип не имел. Как и большинство здешних продавцов. Очевидно, все они придерживались древнего правила торговцев дурманом: не употреблять собственный товар.

— Удивительное дело, — сказала Голова, когда Амбротов отправился к палатке, а их оставил в стороне от дороги. — Сколько вместе работаем, никогда не подумал бы, что наш скромный учёный имеет связи в… в…

— На черном рынке?

— Да, на черном рынке. Удивительное дело.

Дарваз пожал плечами. О взаимоотношениях этих двоих он знал слишком мало, чтобы делать какие-либо выводы. Да и стоило ли?

С Головой ему было неприятно разговаривать. И хотя вокруг было предостаточно ужасов, большая часть из них находилась на расстоянии, в отличии узника стеклянной посудины, которого нужно было нянчить словно ребёнка.

Тем временем Амбротов о чем-то коротко переговорил с лоскутником. Во время разговора тот энергично кивал, а затем принялся крутить головой. Кажется, учёный пытался его в чем-то убедить, а торговец отчаянно сопротивлялся. Наконец он сдался. Он написал что-то на клочке бумаги и быстро отдал. Амбротов сунул бумажку в карман. После этого лоскутник сделал несколько энергичных движений кистями рук, как будто отгонял рой назойливых насекомых.

Амбротов покинул лавку.

— И что там? — подала голос Голова из банки. — Имя? Координаты? Или очередная загадка для тех, кому нечем заняться в свободное от выживания время?

— Адрес, — коротко ответил Амбротов, нащупывая в кармане клочок бумаги, словно тот мог обжечь ему пальцы. — Того, кто свёл меня с… неким человеком по имени Энлиль Бах. Посредника.

Они вновь двинулись вдоль прилавков.

Дарваз перехватил банку поудобнее, стараясь не смотреть на проходящего мимо существа, чьи ребра были вывернуты наружу и превращены в декоративную клетку для поющих птиц. Внутри этой живой тюрьмы было с полдесятка пернатых разных пород. Трудно было сказать, кто страдал больше — сумасшедший, превративший своё тело в орнитологическую выставку, или несчастные птахи, которых лишили свободы.

— Если этот посредник — такая крупная рыба, то он вряд ли сидит и ждёт нас с чашкой чая, — проворчал Дарваз.

— О, этот будет на месте, — на губах Амбротова промелькнула тень усмешки, в которой не было ни капли веселья. — Он слишком привязан к своей коллекции. Лоскутник сказал поискать в секторе Влажных петель.

— Влажные петли? — Голова издала звук, похожий на свист выходящего пара. — Там же воняет хуже, чем в сточной канаве. Амбротов, вы уверены?

— Именно поэтому мы идём туда.