«Дай мне форму. Или дай мне забвение. Лишь бы не быть этим — между».

Дехаар

Часы в камере смертников — это особый вид пытки. Ты знаешь время, когда распахнётся дверь и войдут Исполняющие в белых мантиях поверх дешёвых сюртуков. И каждое движение стрелки приближает этот момент. И ничего нельзя с этим сделать. Только смотреть.

Время перестаёт быть абстракцией. Оно становится вполне материальным аргументом. Медленным, как шаги старика на лестнице, и зудящим под кожей.

Илеара не могла оторвать взгляда от круглого циферблата, украшенного древней символикой шасмарри. У Ведомства Исполнений со вкусом было плохо — они бы и ночной горшок украсили ритуальным орнаментом, если бы верили, что это придаст моменту должной торжественности.

«Милая, это же предельная дурновкусица, неужели тебе нравится?» — вспомнился вдруг льдисто-насмешливый голос Аурелина, когда Илеара потянулась за палантином из лёгкого шёлка с нежным сплетением глифов древнего языка. Тогда она улыбнулась.

Сейчас сцепила зубы. Не надо воспоминаний. Не надо.

Приговорена. Ещё два дня назад высокородная госпожа Илеара Вальмерон примеряла перед зеркалом ожерелье из белого золота, собираясь на приём по случаю праздника Дня Отражения. А теперь — ждёт казни и смотрит на часы.

Тот самый праздник. Ставший днём, когда на самом деле кончилась жизнь Илеары. Не с арестом, а чуть раньше — когда она стояла с окровавленным ножом для колки льда над телом мужа и в оцепенении наблюдала, как свет уходит из его тёмно-синих глаз. И думала лишь о том, зачем вообще Аурелин принёс в их спальню этот нож.

Илеара потёрла виски, потом опустила голову и сделала несколько глубоких вдохов. Думать. Думать проще, чем смотреть на часы.

Нож. И правда — зачем? Зачем хмельному, весёлому, натешившемуся купленными ласками мужчине возвращаться в супружескую спальню с ножом для колки льда? Обычно Аурелину хватало того, что попадалось под руку — брючного ремня, шарфа, чтобы перекрыть дыхание, тлеющего кончика сигары. Иногда — собственной ладони, если хотелось «почувствовать момент».

Но нож? Должно быть, у него сменились вкусы. Или, может быть, он решил, что теперь всё должно быть по-настоящему.

А вот узнать, как на самом деле, Илеара не успела. Может быть, стоило… Стоило позволить ему совершить задуманное, и тогда не пришлось бы сейчас смотреть на проклятые часы и без конца касаться волос, остриженных перед казнью. Старая традиция ещё с тех времён, когда приговорённым рубили головы. Головы давно не рубят, а волосы по-прежнему остригают: быстро, неровно, ритуально.

Длинные волосы всегда были гордостью Илеары. Теперь — нет. Ни волос, ни гордости. Зато есть свобода от брака. В древних Домах Илварина не разводятся. Никогда. Супругов разлучает только смерть.

Жгло внутреннюю сторону запястья. Странно. Как будто что-то прокладывало себе путь под кожей.

Илеара потёрла запястье и посмотрела на часы. Оставалось два часа до смерти. Два часа без двух минут.

Она надеялась, что за ней придут с барабанами. Или с проклятьями. Или хотя бы с цепью. Почему-то казалось, что её смерть должна быть обставлена как-то по-особенному. При мысли об обыденности всё тело охватывала брезгливая дрожь. Нельзя. Нельзя это делать обыденно.

И стрелка часов как будто едва уловимо дёрнулась и замерла, когда в замке двери послышался скрежет ключа. Но ведь ещё рано? Неужели и отведённое время у Илеары решили безжалостно отнять?

Но дверь открылась, и вошли — не те. Не Исполняющие. Не в белом.

Чёрное. Серое. Золотые символы Перехода на перчатках. Илеара смотрела и видела только детали, но никак не могла слить образы воедино. Понять, кто вошёл и что происходит.

Илеара подалась вперёд, ощущая, что ещё мгновение и она просто упадёт со своего стула. В голове стоял звон, в горле горело. По спине пробежал холодок, как будто кто-то провёл по коже ледяной рукой.

— Пастырь… — начал один и осёкся.

Второй едва заметно повернул к нему голову.

— Гражданка Вальмерон. Проследуйте с нами.

Бюро. Это было Бюро. Что, Прорыв забери, им нужно в камере смертников?

Значит — что? Надежда — мерзкое, непрошеное чувство. Оно впивается в горло, как рыбья кость. Надежда пугала. Потому что вполне могла оказаться напрасной. А этого уже не выдержать, сохранив достоинство.

— Вставайте же! — нетерпеливо сказал тот, что помоложе. — Вас ждут.

Она поднялась.

Когда её вели сюда, Илеара даже не заметила, насколько страшны и длинны эти коридоры. Теперь глаза выхватывали мелкие детали: грубую кладку стен, потёки плесени в углах, тусклое освещение. И запах отчаяния. Крыло приговорённых. Отсюда редко выходят обратно. Наверное.

Но и этот путь закончился. Помещения администрации выглядели вполне мирно. Неуютно, формально, но мирно. Ходили клерки с пачками бумаг и пухлыми папками, хлопали и скрипели двери кабинетов, в плохо вымытые окна лился скупой свет.

Сотрудники Бюро подвели Илеару к ничем не примечательной двери и жестом велели заходить, а сами остались стоять.

Она толкнула дверь и оказалась в одном из тех унылых, безликих канцелярских кабинетов, каких здесь, видимо, были десятки. А за столом сидел высокий, худой мужчина с гладко зачёсанными назад чёрными с проседью волосами и невозмутимым лицом чиновника.

Но было в этом лице то, что заставило Илеару поверить: на визитных карточках этого человека есть неприметная надпись: «Судьба».

Нельзя вращаться в самых высоких кругах общества и не научиться видеть таких.

— Госпожа Вальмерон, — тихим и ровным голосом приветствовал её мужчина. — Садитесь.

Он медленно поправил перчатку. Пять колец на его пальцах — пять печатей. Пять лично заключённых Контрактов высочайшего уровня.

Илеара невольно вспомнила восторженные рассказы Аурелина о тех, кто носил хотя бы одно такое кольцо… Сейчас же ей хотелось только одного — исчезнуть отсюда, прежде чем этот человек заговорит.

Она осторожно присела на краешек стула и, посмотрев прямо, столкнулась с внимательным взглядом светло-серых глаз.

— Моё имя Айбрис Деларан. Должность — Арбитр Перехода. Глава Бюро. Ко мне предписано обращаться Ваша Светлость.

Илеара не сдержала истеричного смешка. Сам глава всесильного Бюро. Подумать только.

— Воды? — холодно предложил Деларан. — Платок? Соберитесь, госпожа Вальмерон. Если я тут, ваш смертный приговор, скажем так, заморожен. Пока. Поэтому извольте предоставить мне всё ваше внимание и всю вашу знаменитую сдержанность.

«Пока». Это «пока» снова напомнило ей о часах в камере смертников.

— Прошу прощения, Ваша Светлость, — кивнула Илеара.

— Я понимаю ваше волнение, — чуть улыбнулся Арбитр, и в его улыбке не было ничего живого, только формальная любезность. — Но к делу. Рассмотрев ваше дело, Бюро приняло решение сделать вам предложение, которое заменит смертную казнь на служение обществу.

Служение.

Илеара судорожно вцепилась в подлокотники стула. Служение здесь могло означать что угодно. Рабство. Или нечто похуже. То, о чём ходили слухи. То, о чём говорить было неприлично. Только шептать.

— Вы… хотите предложить мне стать Пастырем? — выдавила Илеара с трудом. — Контракт?

— Именно. Самого высокого уровня. И отмену приговора, и восстановление имени, и предельно жёсткие обязательства. И предельную же секретность. Эти условия не обсуждаются. Они или принимаются, или нет. Целиком. В вашей ситуации о торге речи быть не может, вы это понимаете? Поэтому, прежде чем я обрисую вам детали, вы должны либо принять моё предложение, либо отказаться. И нет, не смейте даже думать задавать мне вопросы сейчас. Я слушаю ваш ответ.

Ответ? Да много ли людей способны сказать: «Нет, лучше казните меня», даже если на другой чаше весов пугающая неизвестность? И Бюро. И так называемая «служба обществу». Рабство? Скорее всего, да. Но Пастыри служат, как правило, несколько лет. А в обмен — жизнь. Пусть и другая, пусть и с ограничениями, но жизнь. И потом, возможно, свобода.

Илеара выпрямила спину, расправила плечи, слушая в голове голос наставницы по этикету. Голос из прошлого, но сейчас способный дать хоть каплю достоинства. Как якорь, за который можно держаться.

— Я согласна, — и не удержалась всё-таки. — Вы думали, что может быть иначе, Ваша Светлость?

Арбитр усмехнулся.

— Нет. Не думал. Но важно, чтобы в вашей голове мелькнуло и сомнение. Мелькнуло ведь? На миг? Страх?

— Да. Теперь я могу задать вопросы?

— Можете. Не на все я смогу ответить сейчас, но — да.

— Срок Контракта?

— Стандартные десять лет. Но с пометкой об одностороннем перезаключении.

— Кто будет моим Источником? Учитывая мою историю, наверняка есть что-то, что заставило вас принять подобное решение. Не на каждый Контракт приходит сам глава Бюро.

Деларан покачал головой, и на миг в его глазах Илеара увидела проблески чего-то похожего на жизнь. Интерес и, возможно, немного уважения.

— Вы правы, — сказал он. — Слышали, что говорят обо мне?

— Когда он входит, в комнате становится больше воздуха и меньше выбора, — ответила Илеара и потёрла виски.

Глава Бюро — самая обсуждаемая фигура в свете. Кто же забудет.

— Я нахожу это метким изречением. Но и вы прекрасно осведомлены. И неплохо держитесь. Что ж. Поговорим открыто. Ваш Источник очень непростая, очень капризная сущность. Древняя. Один из немногих высокоуровневых инкарнов.

Почти непонятно. Слова вроде бы все были знакомы, но смысл ускользал, и держать его сейчас было очень трудно. Но Илеара не желала отпускать попыток распознать смысл. Они хотя бы держали её рассудок на плаву, не позволяя ему беспомощно тонуть в омуте из переживаний.

— И вот он вдруг захотел получить тело, — сказала она медленно.

— Да. Захотел. Вдруг или не вдруг, это нам неизвестно, но Бюро не отказывает инкарнам такого уровня, — Арбитр покрутил на пальце тяжёлое кольцо и чуть нахмурился, но потом снова посмотрел на Илеару. — Спрашивайте. То, что действительно вас беспокоит.

Илеара вздохнула.

— Почему я?

— Да, именно этот вопрос. Это было требование Дехаара. Это имя вашего Источника.

— То есть? Он вот прямо сказал — хочу в Пастыри Илеару Вальмерон?

— Так и есть. Так и сказал. Предвосхищая ваш следующий вопрос, ему по этому поводу мы вопросов не задавали.

— Допустим, — Илеара склонила голову. — Но как быть с тем, что я обвинена в убийстве мужа? Общество…

Арбитр приподнял бровь.

— А с чего вы взяли, что общество осведомлено о деталях? Такой прискорбный несчастный случай, безвременная кончина вашего супруга. Печально, очень печально.

Он произнёс это ровно, без тени насмешки, — и оттого стало по-настоящему холодно.

— Вас забрали ночью. Следом сотрудники Бюро забрали тело. Дело поступило в суд, приговор был вынесен. На данный момент на него наложено Право Арбитра. Бумаги изъяты. Записи из производства уничтожены.

— А…

— Не перебивайте меня. Никогда.

В этом «никогда» не было угрозы — только констатация, как в бумаге за печатью. Илеара послушно замолчала.

— Соглашения о молчании подписаны всеми причастными, — продолжил Деларан так же ровно. — Ваше преступление стёрто из этой истории. И не всплывёт более.

Стёрто. Илеара мысленно повторила слово и не почувствовала ничего — ни облегчения, ни стыда. Как будто ей заодно стёрли и способность чувствовать.

— Даже если вы передумаете на любом из этапов, вас уничтожат без официального регламента, — Арбитр наконец шевельнулся: медленно повернул одно из колец на пальце. — Приняв наше предложение, вы стали единицей, которая больше не подчиняется законам Илварина. Теперь ваш закон — Бюро. И моё слово.

Он помолчал.

— Вы уже Пастырь, госпожа Вальмерон. Ритуал лишь подтвердит это.

На языке у Илеары крутилось ещё множество вопросов, но все они едва ли получат ответ. Надо подождать, надо набраться терпения. Да и какая, собственно, разница?

— Когда ритуал? — коротко спросила она.

— Сегодня. Экипаж уже ждёт.