Глава 23. Осколки человечности

Тишина — редкий гость в моей черепной коробке. Но за последний месяц я начал постигать искусство, которое Ученый высокопарно назвал «информационной фильтрацией», а я для себя — просто затыканием рта внутренним жильцам.

Я заметил, что если направить всю волю в одну точку, если буквально заставить свои мысли кричать громче, чем Маркиз или Ученый, их голоса превращаются в неразборчивый белый шум, похожий на помехи старого радио. Это и был мой контроль. Но мой Потенциал… здесь всё было гораздо сложнее.

Единственный способ перейти на следующий Ранг — это развитие и изучение самой сути своего дара. И тут я зашел в тупик. Как я должен развивать «Шизофрению»? Ведь мой Потенциал, по сути, — это расслоение личности, запертых в одной структуре мозга.

«Неужели Ученый действительно прав?» — думал я, сидя на краю своей лежанки. — «Чтобы развить силу, я должен препарировать собственный разум? Изучать биологию нейронов, чтобы понять, как в них уживаются средневековый аристократ и отбитый безумец?»

Звучало как бред сумасшедшего. Но в этом мире грань между бредом и реальностью была тоньше, чем лезвие клинка Учителя. Может быть я реально сумашедший?!

Впрочем, прежде чем лезть в дебри биологии, я решил заняться чем-то более осязаемым — собой. Учитель Хемингуил, несмотря на жизнь в этой богом забытой глуши, всегда выглядел безупречно. В его опрятности чувствовалась дисциплина высшего порядка. А на кого стал похож я?

Я посмотрел в осколок зеркала, найденный в углу комнаты. На меня глядел варвар. Обросший, в пятнах засохшей крови монстров и пыли. Я взял нож и, морщась от неумелых движений, коротко постригся.

С чистого лица на меня смотрели коричневые глаза, на бледной — почти фарфоровой после капсулы — коже четче проступили скулы. Шоколадно-черные волосы теперь лежали аккуратно. Я вспомнил, что до комы, в той жизни, где я еще был обычным парнем, я был довольно популярен у девушек. Рост за сто восемьдесят и спортивное (теперь уже по-настоящему живое) телосложение давали мне повод для мимолетной гордости.

С этой новой, почти забытой уверенностью я вышел на тренировочное плато.

Лунария замерла, когда увидела меня. Её взгляд на секунду задержался на моем лице, но уже через мгновение она вернула себе маску ледяного безразличия. Избила она меня в этот раз без всяких подачек — жестко, технично, вколачивая в пыль с особым усердием.

— Что, решил покрасоваться перед монстрами? — бросила она, когда я в очередной раз пытался подняться.

— А ты, я смотрю, решила окончательно слиться с местной фауной? — ответил я, сплевывая кровь и ехидно улыбаясь. — Выглядишь так, будто искупалась в крови тех волков и забыла вытереться. Волосы в грязи, кровь на щеках уже в камень превратилась. Ты руки свои видела? Как у кузнеца в третьем поколении. Одежда… Луна, ты же принцесса или БОМЖ с большой дороги?

Её глаза вспыхнули яростью. Такой реакции я и добивался. Она вызвала меня на «дополнительную» тренировку, после которой я не шел, а буквально полз к храму, но на душе было странно легко.

Вечер выдался тихим. Учитель Хемингуил ушел куда-то в туман — возможно, на очередную медитацию или разведку, — и мы с Лунарией остались одни у камина.

Голос Безумца в голове издевался надо мной, подначивая на глупости, но я проигнорировал его. Я чувствовал, что сейчас — тот самый момент.

— Как ты встретила Учителя? — спросил я, глядя на огонь.

— Случайность, — коротко отрезала она, не оборачиваясь. Она чистила свой меч, и сталь в её руках пела холодную песню.

Я не стал отступать.

— Ты была принцессой? — в лоб спросил я. — Или кем-то вроде того?

Лунария замерла. Она медленно повернула голову, и в её взгляде читалось искреннее удивление.

— Почему ты так решил?

— Твои волосы, — я указал на её пурпурные пряди. — Маркиз… то есть, я слышал, что это признак королевской крови в этом мире. И твои манеры, даже когда ты меня бьешь, в них есть какая-то… заносчивость.

Она долго смотрела на свои волосы, наматывая прядь на палец.

— Да, — тихо произнесла она, и её голос надломился. — Было королевство. Когда-то. Оно пало не из-за армии монстров. Оно пало из-за монстра в человеческом обличье.

В её глазах вспыхнула такая черная, концентрированная злоба, что в комнате, казалось, стало холоднее. Атмосфера сгустилась, превращаясь в липкое болото скорби и ненависти. Нужно было это прекращать.

— Знаешь, — вдруг произнес я, стараясь придать голосу легкость. — В моем мире тоже были легенды о великих воинах. Один такой мастер всю жизнь тренировался в тумане, как мы. Однажды к нему пришел ученик и спросил: «Учитель, в чем секрет вашего непобедимого удара?». Мастер посмотрел на него и ответил: «Секрет в том, что в этом проклятом тумане я ни черта не вижу, поэтому просто машу мечом во все стороны, пока крики не затихнут».

Повисла пауза. Я уже приготовился к тому, что в меня полетит сапог или, что хуже, клинок. Но вдруг плечи Лунарии дрогнули. Она издала странный звук, похожий на всхлип, а затем… рассмеялась.

— Идиот ты, Вайд, — выдохнула она сквозь смех, вытирая пальцем выступившую слезу. — Но, кажется, Учитель иногда именно так и поступает. Особенно когда тренирует тебя.

Этот смех растопил лед между нами. На мгновение она перестала быть «старшей Лунарией» и стала просто девушкой.

Перед сном, как всегда, началась лекция Ученого. Он вещал о дофамине, о нейронных сетях и о том, как важно не терять личность, используя опыт Маркиза. Временами он даже с неохотным сарказмом хвалил Маркиза за «полезность некоторых его феодальных навыков», что в их отношениях было верхом признания.

А я лежал и думал о Лунарии. Она была моей соученицей, первым настоящим человеком, которого я встретил здесь, в этом мире. Глядя, как Великий Голос (Меч) тренирует её, заставляя выполнять движения за гранью человеческих возможностей, я понимал — она идет по пути мести.

«Я помогу тебе», — пообещал я себе, закрывая глаза. — «Когда-нибудь я стану достаточно сильным, чтобы стоять рядом, а не лежать в пыли у твоих ног».

Голоса в моем мозгу эхом отозвались на мою решимость, но на этот раз они не спорили. Даже Безумец притих.

Этот день был по-настоящему счастливым. Я засыпал, и на моем лице впервые за долгое время играла не издевательская, а простая, человеческая улыбка.